Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 119)
Глава двадцать восьмая
1
Теплые дни прошли, и на ферме, где Грейн жил вместе с Эстер, установились холода. На улице шел дождь. Грейн заготовил достаточно дров, чтобы топить камин. Однако тепло чувствовалось только вблизи огня. Тогда лицу становилось жарко, но по спине пробегала дрожь. Грейн и Эстер сперва решили перезимовать здесь, но потом Эстер начала говорить, что это невозможно. Что они будет делать всю зиму? Так можно сойти с ума. Она уже купила радиоприемник. Грейн выписал из Бостона книги. У них были телефон, электричество, холодильник. Помимо уплаченной сразу тысячи долларов, Грейн уже вложил в дом и хозяйство еще две тысячи, но Эстер все время молилась. Грейн напоминал ей, что она сама всегда мечтала о том, чтобы поселиться с ним на острове, но Эстер отвечала на это: «Я имела в виду остров с пальмами, а не такое захолустье…»
Она осыпала его то поцелуями, то упреками. Почему он обязательно должен быть не таким, как другие люди? Почему они не могли снять квартиру в Нью-Йорке или хотя бы в Бостоне? Почему они должны сидеть здесь среди хорьков и змей, прячущихся в траве? Она, Эстер, уже женщина средних лет и крестьянкой уже не станет. Ей нужно отопление, возможность сходить в кино, в театр, на какое-нибудь собрание. И люди ей тоже нужны. Какою бы сильной ни была любовь, невозможно все время смотреть только друг на друга. Человеку обязательно нужна среда, иначе он сходит с ума. Грейн побледнел.
— Где я возьму для тебя среду? У меня самого ее тоже нет.
— Можно найти. В большом городе все есть.
Он пробовал читать, писать. Составил для себя программу: в такой-то час он читает сочинения по философии, в такой-то час — изучает физику, а в такой-то час — математику. Он хотел за эту зиму изучить те предметы, которые он запустил за годы, когда был учителем талмуд-торы и агентом «Взаимного фонда». Он даже пытался заниматься с Эстер, но Эстер сразу же теряла терпение. К тому же у нее болела голова. Она вообще не могла пребывать в покое. Она ложилась и тут же вставала, включала радиоприемник и тут же выключала его, садилась писать письмо, но тут же бросала это дело и уходила на кухню заниматься хозяйством. Грейн растерянно смотрел, как она сознательно и неосознанно саботировала все его планы. Блюда, которые она готовила, подгорали и убегали из кастрюль. Посуду она била. Она чистила картошку и порезала себе палец. Подавая ему тарелку каши или стакан чаю, она ставила их так, чтобы что-то вылилось на книгу или рукопись. То она говорила, что у нее жар, и хваталась за термометр, то уверяла, что сердце у нее стучит слишком медленно и она вот-вот умрет. Эстер стала бояться выходить на улицу даже днем, и ему приходилось стоять и сторожить ее около уборной, когда она справляла нужду. Однажды, когда Эстер вышла из дому, чтобы выплеснуть помои, Грейн услышал ее испуганный крик. Оказалось, что к дому подошел олень. В другой раз сюда приплелась бездомная собака. Грейн хотел взять ее в дом и подружиться с ней, но собака ни за что не хотела приближаться. Она лаяла, рычала и вела себя как дикий зверь. Эстер клялась, что собака бешеная или что в нее вселился дибук…
Дни стояли сырые, туманные, сумеречные. Машина, которую Грейн купил у миссис Смайт, постоянно ломалась. Было просто опасно ездить на ней по залитой грязью дороге, которая вела к городку. Да и нечего было там делать. Фильмы, которые там показывали, почти все были про гангстеров или про войны с индейцами. Фермеры с подозрением смотрели на еврейскую пару из Нью-Йорка, оставшуюся зимовать на заброшенной ферме. Кто-то к тому же предостерегал Эстер, что в окрестностях есть преступники и что ее муж должен иметь ружье. Эстер сказала:
— Нас еще тут и убьют. И это будет конец…
Вечерело рано, лили дожди, выли ветры, окружающая дом тьма заглядывала в окна. Эстер курила, не переставая. Прикуривала одну сигарету от другой. В кухонном шкафу стояла бутылка коньяка, и она то и дело наливала себе рюмку. А то и отхлебывала из горлышка. Эстер затеяла было генеральную уборку в доме, она хотела сменить мебель, повесить занавески на окна, но из всех этих планов ничего не вышло. Она стала такой ленивой, что даже не готовила еду. Они ели консервы, а иногда Грейн жарил яичницу. Пыль и мусор скапливались на полу, но она была слишком ленивой, чтобы подмести и вымыть пол. Боясь ходить в уборную, Эстер начала пользоваться ночным судном, оставшимся здесь от прежних хозяев. Она расхаживала неодетая, непричесанная, немытая. Хуже всего было то, что она вдруг стала сексуально холодной. Влечение к Грейну, горевшее в ней все эти годы, куда-то отступило, и она больше не просила его ласк. Она стала похожей на Лею… Когда Грейн спрашивал, что с ней случилось, она отвечала:
— Я вошла в тоннель. Я не вижу ничего, кроме теней.
— Давай уедем отсюда.
— Да, давай уедем. Только куда? Разве что в Майами… — И добавила: — Эта ферма с самого начала была безумием. Продай ее, если сможешь. Если тебе хоть что-то удастся вернуть, это будет как подарок…
Грейн молчал. Речь шла не о деньгах. Он возлагал много надежд на эту ферму. Он верил, что вместе с Эстер может быть счастлив в любых условиях. Он составил себе программу, намереваясь изучать различные науки и даже писать книгу. Но все рассыпалось. Теперь он тосковал по Лее, по детям, по Анне и по Нью-Йорку…
Что-то начало накапливаться в нем, и он знал, что это такое: материал для грядущей ссоры…
2
Прошел еще один год, и в доме Бориса Маковера была вечеринка. Но правде говоря, у Бориса Маковера не было ни терпения, ни сил для вечеринок. К тому же праздновать день рождения — не еврейский обычай. Чему тут радоваться? В Гемаре сказано: «Проголосовали и решили, что лучше не рождаться…»[414] А Экклезиаст тоже говорит: «И прославлял я мертвых, что уже скончались, более живых, что здравствуют поныне».[415] Однако Фрида Тамар настаивала, что следует при гласить гостей. Только приглашать было некого. Профессор Шрага уже на том свете. Германа ликвидировали в государстве Сталина. Анна шлялась с этим шарлатаном Яшей Котиком где-то в Голливуде. Грейн исчез. Говорили, что он поселился в Эрец-Исраэль, в Меа-Шеариме, и вернулся к религиозному образу жизни. Из прежних гостей остались только доктор Цадок Гальперин и доктор Соломон Марголин. Доктор Гальперин, брат Фриды Тамар, переболел провал своей книги и снова стал тем же, что всегда. Он, как прежде, много ел, курил толстые сигары, постоянно высказывал радикальные парадоксы. Только его усы из черных стали грязно-белыми. Борис Маковер содержал его, а Цадок Гальперин писал новое сочинение. На этот раз он был в контакте с одним издателем из Швейцарии. Доктор Цадок Гальперин должен был только сделать взнос за бумагу и за печать, потому что германский книжный рынок съежился, а в самой Швейцарии было недостаточно читателей философских сочинений.
Доктор Соломон Марголин и Борис Маковер несколько месяцев были в ссоре. Борис Маковер назвал его вонючей падалью и выкрестом, плюнул ему в лицо, но, когда у Фриды Тамар после родов появилась киста в груди и она нуждалась в операции, Борис Маковер не позволил жене ничего делать, не посоветовавшись с доктором Марголиным. Маковер послал Соломону Марголину чек, но тот отослал этот чек обратно. По правде говоря, Борис Маковер должен был ему пять тысяч долларов, но, избежав банкротства после неудачной аферы с морскими судами, он все еще не мог позволить себе вынуть такую сумму из бизнеса. Дело дошло до того, что они встретились, и тогда Соломон Марголин пообещал Борису Маковеру, что Лиза перейдет в иудаизм. Причем не просто формально примет новую веру, а будет ходить в микву и вообще делать все, что по закону полагается делать новообращенной. Большего Борис Маковер требовать не мог, хотя в глубине души знал, что все это делалось не ради Царствия Небесного, а чтобы удовлетворить его, Бориса Маковера, и что раввину не следовало бы принимать такую женщину в лоно еврейства. Но как он может требовать подлинного еврейства от немки, если сам воспитал такую испорченную дочь? Сбылись слова Мишны: «Лицо поколения — как морда пса».[416] Воистину это поколение, которое все целиком грешно…[417]
Кроме Цадока Гальперина и Соломона Марголина с женой Борис Маковер пригласил доктора Олшвангера, а также посланца Государства Израиль (Израиль уже стал независимым государством) Бен-Цемаха и своих компаньонов с женами. Фрида Тамар со своей стороны пригласила раввина одного большого города в Германии, который здесь, в Нью-Йорке, тоже был раввином общины евреев, происходивших из этого города. Борис Маковер возражал, потому что синагога этого раввина была реформистской. Однако раввин был близким другом покойного первого мужа Фриды Тамар, и она настояла на своем. Борис Маковер не собирался ссориться с женой, подарившей ему дитя на старости лет и едва не заплатившей за это жизнью.
Эта вечеринка отличалась от прежних. Не было Анны, озарявшей ее своим светом. Профессор Шрага и Станислав Лурье пребывали в истинном мире. Герман, наверное, тоже уже избавился от ложного мира земной жизни. Не хватало Грейна, который прежде был обязательным гостем на подобных торжествах. Как ни странно, но, хотя Грейн очень дурно поступил с Борисом Маковером и довел Анну до ее нынешнего состояния, Борис Маковер скучал по нему больше, чем по всем остальным. Он даже упрекал себя из-за Грейна. Ведь Грейн любил Анну, а Анна любила его. Они были рождены друг для друга. Вместо того чтобы заявлять Анне, что она ему больше не дочь, и осыпать ее проклятиями, ему следовало помочь Грейну развестись с женой. Он должен был предложить Станиславу Лурье солидную сумму, чтобы тот развелся с Анной. Надо было подойти к этому делу с умом и со стремлением помочь, а не с желанием судить всех по строгой справедливости. Кто знает, может быть, Станислав Лурье был бы сейчас жив, если бы Борис Маковер помог ему деньгами и добрым словом, разъяснил ему сложившуюся ситуацию как отец и добрый друг. Борису Маковеру казалось, что, если бы то же самое произошло сейчас, он бы лучше знал, как поступить. Он бы составил план, подошел ко всему этому делу продуманно, с толком. Да, но люди всегда умны тогда, когда беда уже случилась и ничего нельзя исправить. Как в поговорке