Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 107)

— Эстер, где ты? — спросил Грейн.

— Я здесь, я здесь. Я твоя, твоя. Ты можешь делать со мной все, что хочешь. Я как дочь Ифтаха,[383] и ты можешь меня принести в жертву. Скажи, господин мой, что мне делать, и я все исполню, потому что ты мой жрец, а я твоя овечка…

— Кончай со своей выспренней болтовней! Упакуй пару платьев, белье и бери такси до угла Пятнадцатой улицы и Восьмой авеню. Там есть автовокзал «Грейхаунд»…[384]

— Куда ты меня увезешь? Да ладно, все равно.

— Сам не знаю куда. Какая разница? На край света.

— Да, забери меня. Он должен был дать мне большую сумму, но мне не нужны его деньги. У меня есть пара сотен долларов и немного драгоценностей. Меховую одежду мне тоже взять?

— Да, скоро наступит зима.

— Когда я должна там быть?

— Как можно быстрее. Тот из нас, кто приедет раньше, подождет другого. Там есть скамейки в буфете.

— Знаю, знаю. Я начинаю собираться. Как это ты пришел к такому решению? Впрочем, лучше я не буду об этом спрашивать.

— Я тебя люблю, Эстер. Я не могу без тебя жить. Это правда.

— Что? Ну, если я это слышу, Бог меня за все вознаградил. Больше мне ничего не причитается. Я сделаю все, что ты велишь. У меня теперь есть только одно желание: умереть за тебя…

— Ты должна жить, а не умирать. Ты мне нужна.

— Если ты захочешь, я буду жить. Каждое мое дыхание принадлежит тебе.

— Ну что ж, увидимся на автовокзале.

И Грейн положил трубку.

Какое-то время он тихо стоял, глядя прямо перед собой, как будто пытаясь разглядеть то, что довело его до такого финала. Он отчетливо ощущал скрытое присутствие каких-то существ рядом с собой. Всевидящих, но невидимых существ, способных резко изменить судьбу человека. Грейн молчал, словно говоря им, этим существам: «Ну, раз шило уже вышло из мешка, вы тоже можете появиться…» Однако при этом Грейн боялся их и умолял не пугать его своими жуткими рожами… Ему было бы достаточно, если бы ручка, лежавшая на письменном столе, чуть двинулась в знак того, что они действительно существуют… Эти мысли не были четко оформленными. Они просто шуршали в его мозгу, как будто он пребывал в полусне… Грейн прислушался, и ему показалось, будто ему отвечают: «Тебе же самому будет плохо, если ты прорвешь преграду между здесь и там. Лучше делай то, что должен делать сейчас…» Он пошатнулся.

— Ну, вот оно!

Хотя Грейн заранее никак не готовился к этому моменту, он точно знал, что ему следует сделать. Он оставил Лее чек на пятнадцать тысяч долларов. Из семнадцати сотен долларов наличных, лежавших у него в банке, он возьмет себе только пятьсот. Он снимет вместе с Эстер маленькую квартирку где-нибудь на Среднем Западе или в Калифорнии, и они будут жить там буквально на гроши. Он всегда сможет найти небольшую подработку. Ни он, ни Эстер не нуждаются в роскоши. Он напишет Лее, что поступить по-другому не мог… Это было сильнее его. Все, что касается его счетов с Богом, с народом Израиля и всего прочего, то во всем должен сохраняться статус-кво. Пусть Бог простит его, если захочет, и пусть Он покарает его, если такова будет Его воля… Грейн вспомнил те слова, которые евреи будут завтра произносить в синагогах: «Ты их создатель, и Тебе ведомы их соблазны…»

Грейн направился к шкафу, в котором лежали дорожные сумки. «На это я не рассчитывал! — то ли бормотал вслух, то ли думал про себя он. — Именно сейчас… Именно сейчас… — Но Грейн знал, что в его безумии есть и какая-то логика. В их совместной жизни с Анной не было той радости, той экзальтации, на которые он рассчитывал. Лея же своим отъездом к сыну на Новолетие показала, что он ей не нужен и что она его не хочет видеть. Грейн вспомнил слова Гемары: „Тот, за кого крепко взялся дух соблазна, пусть оденется в черное и идет… и делает то, чего желает его сердце…“[385] Да, есть такие испытания, которых выдержать просто невозможно. Эти испытания, наверное, посылаются свыше. Если правы каббалисты, то пары создаются в горних мирах. Кто знает, может быть, не тела, а души жаждут соединиться? Он всегда тосковал по ней. Такова правда!..»

Зазвонил телефон, но Грейн не стал к нему подходить. «Меня больше нет! — без слов ответил он звонившему. Телефон звонил долго. — Может быть, это Лея? Может быть, это Анна? Пусть обе они меня простят!» Грейн раскрыл чемодан и начал укладывать в него свои вещи. Ему потребовался еще один чемодан, потому что он хотел взять с собой хотя бы немного книг. Грейн сел за стол и написал письмо Лее. Он непременно должен еще успеть в банк. Снова зазвонил телефон, но Грейн твердо решил больше не вступать в разговоры ни с кем в Нью-Йорке. Сегодня, в канун Новолетия, для него начинается новая жизнь.

Грейн заглянул внутрь себя. На сердце у него было тяжело, но лишь потому, что своими поступками он наносил обиды и причинял огорчения другим людям — Лее и, может быть, Анне тоже. Однако самому Грейну не было грустно, сама суть его еврейской души была полна сейчас бодрости и возбуждения — возбуждения азартного игрока, который поставил на кон всё…

5

Он подъехал на такси к автовокзалу и, войдя внутрь, сразу же увидел Эстер. Пассажиров было мало, и Эстер заняла всю переднюю лавку: поставила два чемодана, а на спинку повесила меховую накидку. Эстер была в сером костюме с шерстяным глухим воротником. В ушах у нее были серьги с бриллиантами, доставшиеся ей от матери. Бледная Эстер выглядела великолепно, по-европейски, как будто поездка в Европу сняла с нее американский налет, появившийся за все эти прошедшие годы. Увидев Грейна, Эстер встала и придала лицу такое выражение, как будто собиралась поцеловать его, но ему надо было в это время расплатиться с шофером. После этого Грейн подошел к Эстер, взял ее за обе руки и сказал:

— Ну, это случилось…

— Не могу тебе описать, что со мной произошло в последнюю минуту, — начала Эстер.

— Что произошло? Куда мы едем? Погоди, я спрошу, куда идет следующий автобус.

Грейн ушел и отсутствовал недолго. Он вернулся с двумя билетами.

— В Питсфилд, штат Массачусетс.

— Где это вообще?

— Пошли. Автобус уже ждет.

Он, казалось, сам был немного удивлен. Вот так делается столь важный шаг? Так просто все это происходит? Грейн вынес к автобусу свой багаж, багаж Эстер. Между стен и под крышей автобус выглядел элегантнее и больше, чем снаружи. Автобус был наполовину пуст. Сиденья были накрыты белыми чехлами. Чемоданы шофер засунул куда-то в нутро автобуса. Вещи помельче он положил на верхнюю полку. Не прошло и пяти минут, как автобус тронулся. Эстер подала руку Грейну, он взял ее и держал тихо, как взрослый человек, получивший то, что хотел. Грейн знал, что Эстер сейчас заговорит, но сейчас он был доволен ее молчанием. Он смотрел наружу, в туманный канун Новолетия. Все в нем было наполнено тишиной и пассивностью человека, делающего то, что он обязан делать, и знающего, что иного выхода нет. Эстер сжала своими пальцами его пальцы. Это пожатие женщины, с которой он прожил уже двенадцать лет, обрадовало и взволновало его, как будто их роман только начинался. Было странно и хорошо сидеть рядом с этой полубезумной женщиной, несмотря на все то, что он знал о ней. Грейн пощупал внутренний карман, в котором лежали чеки. «По меньшей мере на два года мы обеспечены, — сказал он себе, — а дальше посмотрим…» Теперь у него было такое чувство, что все произошедшее с ним за последние месяцы было подготовкой к этому эпилогу, высшей точке всех его дум, страстей, конфликтов. «Кто знает, может быть, когда-нибудь мне станет легче вместе с ней вернуться к Богу?..» Он вспомнил, что когда-то слышал рассказ про человека, нечаянно проглотившего иголку. Эта иголка путешествовала по его телу. К нему цеплялись всяческие болезни, и всё из-за иголки… Его, Грейна, страсть к Эстер похожа на эту иголку…

Грейн провожал взглядом каждого человека, каждую машину. Ему как будто было жаль тех, кто остается в городе без большой любви, без романа, переворачивающего все с ног на голову. Например, этот торговый служащий, толкающий перед собой тележку с женскими пальто, и этот полицейский, который стоит и регулирует движение своим жезлом. На тротуаре Грейн заметил раввина, не такого, как можно встретить в Америке, а будто только что сошедшего с борта эмигрантского судна. Это был высокий толстый человек с торчащим животом в шелковом лапсердаке, в чулках и башмаках, в бархатной шляпе, с широкой черной бородой и ужасно толстыми пейсами, которые не свисали вниз, а были обернуты вокруг ушей и походили на наушники, которые надевают зимой, чтобы уберечься от мороза… Эти меховые, черные как смоль пейсы были чем-то, что Грейн успел уже забыть, хотя, когда он их увидел, они показались ему знакомыми… Рядом с раввином шла женщина в кофте. Она выглядела странно маленькой и какой-то ощипанной на фоне своего огромного мужа, как самка павлина рядом с самцом, когда он распускает свой хвост. При них была девочка лет двенадцати, полноватая, с двумя толстыми косами и в башмаках с такими высокими голенищами, какие обычно не увидишь в этих местах. Грейну показалось, что с этой троицы могла бы начаться новая глава еврейской истории — этакий новый праотец Авраам, покинувший свою страну, место своего рождения, отчий дом и начавший все заново в Нью-Йорке как раз в канун Новолетия, словно открыв новый раздел Торы «Лех-леха»…[386] Грейн видел их не более нескольких секунд. Может быть, они только что приехали в Америку? Но откуда? Где могла спастись от нацистов такая семья? Может быть, они где-то прятались? Грейна особенно удивила сила этих троих. Они излучали необычайную мощь. Они несли в себе потенциал новой нации, силу, которой могло хватить на будущие поколения. Из чрева этой матери и ее дочери мог выйти новый народ Израиля. На них лежала печать брутальной веры, слепой веры в еврейство, которая не нуждалась ни в каких доказательствах, ни в каких комментариях. Их вера была сама собой разумеющейся, как тело, как половая принадлежность. Эта вера была полна живых соков… «Готов поклясться, что уже завтра он будет где-нибудь здесь вести общественную молитву в синагоге. Они сразу же находят то, что им нужно: деньги, Тору, синагогу, кошерную еду…»