Исаак Башевис-Зингер – Борода (страница 2)
— Да, я слышал. Мне очень жаль.
— Виновник его болезни — вы! — решительно произнесла она.
Потрясённый, я переспросил:
— Что вы сказали?
— Я сказала то, что сказала. Вы когда-то заявили ему, что не станете о нём писать ни за какие деньги. Вы просто поднимали себя в собственных глазах этой болтовнёй, но есть поговорка: «Побои забудутся, а слово запомнится». Вы ранили его этими словами больнее, чем можете себе вообразить. Разве он этого заслужил?
У моего мужа большой талант. Габриэль Вейц даже называл его гением. Бендит о вас высокого мнения, и когда вы сказали, что не станете о нём писать, его это сильно ранило. Вы даже представить не можете, как это его задело. Он пришёл домой совсем жёлтый. Я спросила его, в чём дело, и он сперва не хотел ничего говорить, но я из него вытащила. Вы мне не поверите, но с того дня он перестал быть самим собой. Раньше он тоже болел, но радовался жизни, строил планы на годы вперёд, а с того дня не притронулся к перу. У него начались спазмы в животе...
— Быть не может, — прервал я её.
— Бог свидетель — это правда.
— Я — не критик, а Вейц уже написал о нём целую книгу.
— Он не слишком высокого мнения о Габриэле Вейце. Мы все знаем, кто такой Вейц: эрудированный зануда. В нём только ум — ни капли чувства. А разбирается в литературе, как моя левая нога. Не думайте, что так легко провести Бендита. Он, может быть сам себя обманывает, но знает, где правда. Вы — другой человек. Он читает каждое ваше слово. Иногда мы читаем ваши рассказы вдвоём. Мы оба плохо спим по ночам. Вот так лежим ночью, и когда бы речь ни зашла о вас, он всегда говорит одно и то же: «Это — гений».
И вот вы нанесли ему такой удар. Он гораздо чувствительнее, чем вам кажется. Литература для него — вся жизнь. Я с ним уже больше сорока лет. Вы представляете себе, что значит — разделить сорок лет жизни? Он читает мне каждую свою строчку. Если у него в работе возникает какая-то сложность, он всегда обращается ко мне.
У нас нет детей. Наши дети — это его работа. Вы ничего ни с кем не делили, и таких вещей не поймёте. Простите меня, но вы описываете страсть, а не любовь, которая готова к жертвам и зреет с годами. В этом смысле Бендит на десять голов выше вас. У вас есть пепельница?
Я принёс пепельницу, и она стряхнула сигару. Она подняла брови, и я увидел её тёмные глаза: одни огромные зрачки. Такими вот должны были быть глаза у ведьм, слетавшихся на шабаш в субботнюю ночь, когда их сжигали на костре.
— Почему вы так на меня смотрите? Я женщина, а не мужчина.
— Могу ли я поинтересоваться...
— Я знаю, о чём вы хотите спросить. Я отрастила бороду, когда была ещё молодой. Вы мне не поверите, но тогда я была красивой. Я пыталась её сбрить, даже выжечь, но чем больше я старалась, тем быстрее она отрастала. Думаю, я не одна такая: тысячи женщин имеют бороду. Борода — не только мужская привилегия.
Когда я повстречалась с Бендитом, он поцеловал меня в щёку и воскликнул: «Зельда, у тебя растёт борода!» Это возбудило в нём странное вожделение. Он влюбился в мою бороду. Не верите? Я и сама не верила, но он мне прямо так и сказал. Он был готов на мне жениться, но при условии, что я отпущу бороду. Непросто было пообещать такое. Я думала, что он спятил.
— Может быть, у него гомосексуальные наклонности? — предположил я.
— Так и знала, что вы это скажете. Все это говорят, а от вас я ожидала чего-то более оригинального. Нет, он не гомосексуалист, но у людей бывают особенности, которые не объяснить никакими теориями. Мне не просто было согласиться: это значило бы остаться в полном одиночестве. Когда моя мама зашла навестить нас в Одессе после свадьбы и увидела меня с бородой, она чуть в обморок не упала.
Я стала отшельницей, но желание Бендита было для меня важнее всяких удобств. Вы не сможете оценить такую любовь. Здесь, в Америке моя изоляция стала ещё полнее. Я могу вам многое рассказать, но сейчас я пришла не объясняться насчёт своей бороды, а предупредить вас, что вы убиваете Бендита.
— Пожалуйста, не говорите таких вещей. Бендит мой друг.
— В таком случае, вы убиваете своего друга.
Мы ещё поговорили, и я пообещал миссис Пупке, что напишу о её муже. Она сказала:
— Может оказаться, что будет уже слишком поздно его спасти, но хочу доставить ему радость: хочу, чтобы он увидел что-то написанное о нём вами.
— Можно спросить, почему вы курите сигары?
— Ну, всего человеку знать не следует.
Я мысленно молился, чтобы никто из соседей не заметил, как она выходит из моей квартиры, но когда я открыл дверь, в холле как раз торчала старая дева с этого этажа. Лифт по-прежнему не работал, и миссис Пупка пришлось спускаться по лестнице.
— Будьте же джентльменом и проводите меня! — позвала эта дама.
Она схватила меня за руку, и её грудь коснулась моего локтя.
Когда мы спускались, двери всех соседей почему-то оказались открытыми. Дети визжали:
— Мама, посмотри, там тётя с бородой!
Из чьей-то квартиры с лаем выскочила собака и вцепилась зубами ей в платье. Я едва отогнал её.
В тот вечер я сидел и перечитывал творения Пупки. Через несколько недель я написал о нём статью, но редактор журнала долго тянул с публикацией, и Пупка умер, не дождавшись её. Он успел лишь прочитать гранки, и на последней странице написал дрожащей рукой:
— А что я тебе говорил?
Как-то я сидел в кафе-автомате на Шестой авеню рядом с публичной библиотекой, когда открылась дверь и вошла миссис Пупка. Она была с палкой и с костылём, и хотя овдовела два года назад, всё ещё носила бороду, мужскую шляпу и ботинки. Она сразу же заковыляла к моему столику и села, будто у нас было назначено свидание.
Посетители в кафе пялили глаза, подмигивали друг другу и ухмылялись. Я хотел спросить её, почему, когда её мужа уже так долго нет на свете, она продолжает ходить с бородой, но вспомнил её слова: «Ну, всего человеку знать не следует».
«The Beard» Из сборника:
Isaac Bashevis Singer. A Crown of Feathers
New York,
Farrar, Straus and Giroux, 1973