Ирвин Уэлш – Резьба по живому (страница 40)

Толстяк не издает больше ни звука, но Фрэнку Бегби видно, что тот изо всех сил зажмуривается. Франко смотрит на босую ступню Пауэра, все так же неподвижно упирающуюся в табурет.

– А ты молодец, Дейви, – с неподдельной прямотой говорит Франко. – Не уверен, что тебя это сильно утешит, но ты вырос в моих глазах, братишка. И я соврал насчет того, что ты мине не нравишься: никогда против тебя особо ничё не имел, – признается он.

После этого Фрэнк Бегби поворачивается и выходит, а истерзанный, изуродованный и сбрендивший Дейви Пауэр чувствует, как табурет выскальзывает из-под ноги. Всего несколько мучительных секунд перепуганного ожидания, и сквозь пелену собственной крови, под оглушительный рев рок-музыки покровитель искусств видит, как падает свеча, а «Лес над Гариохской бухтой» охватывают языки пламени.

На улице Франко, ровно дыша, спокойно наблюдает сквозь эркерное окно, как огонь лижет картины Тайрона, а пожар набирает силу и распространяется по всей гостиной. Бегби видит бывшего босса и вспоминает старую контору на Джордж-стрит и сейф, который Пауэр заполнял мелочью, выигранной на слот-машинах. Пряча туда накопления, он вращал глазами, как жирная белка, тайком складывающая орешки на зиму. Теперь Франко видит, как потный, скорченный жиробас надрывается в путах, пока пламя подбирается к нему на погребальном костре из красного дерева, под которым сложены снятые со стен картины. Затем глаза Пауэра начинают бешено вращаться и лезут из орбит. Язык вываливается изо рта, словно измученный слизень, выползший сквозь щель в стене. Когда огонь наконец заслоняет останки Пауэра, Фрэнк Бегби бодро удаляется по подъездной дорожке и выходит на тихую, темную, усаженную деревьями улицу.

Уверенно шагая в темноте, Бегби с наслаждением вдыхает запах цветущих яблонь, странно примешивающийся к синтетическому аромату лайма от Тайронова порошка, которым все еще благоухает одежда.

Лишь выйдя на главную Дэлкит-роуд минут десять спустя, Франко слышит сирены пожарных машин, спешащих, по всей вероятности, к особняку из красного песчаника, принадлежащему Дэвиду «Тайрону» Пауэру.

Франко решает дойти до гостиницы пешком, а там на ресепшене его ждет Мелани. Внутри темно, если не считать тусклого пастельно-зеленого света лампы на конторке. Из полумрака выплывает пухлый ночной портье и задерживает на Франко осуждающий взгляд.

Терри, дожидавшийся их в такси, отвозит обоих в аэропорт. Франко просит прокатиться по городу, а не объезжать кругом. Не обращая внимания на безостановочный треп водилы, но понимая, что тот адресован в первую очередь Мелани, Франко смотрит на Эдинбург, погруженный в темноту, и на освещенный замок, без всяких сантиментов осознавая, что, возможно, видит его в последний раз. Есть, конечно, вероятность, что здесь устроят его выставку, но, несмотря на то что он пообещал Джону Дику, возможно, он все-таки откосит.

Оба устали после бессонной ночи, но рады, что не попали в утреннюю пробку.

– Может, скоро загляну до вас в гости, – игриво сообщает Терри, высаживая их. – Предлагают работку в долине Сан-Фернандо, – фыркает он, пожимая руку Франко и подмигивая Мелани.

В аэропорту безлюдно в такую рань, помимо нескольких чартерных рейсов, и все закрыто, кроме сетевой кофейни «Коста Кофе». Франко читал, что это одна из компаний, которые предсказывали неминуемую катастрофу, если непримиримым сторонникам жесткой экономии не удастся победить на выборах. Он слушает глухой стук чашек и блюдец, скользящих по фанерованным столикам, а голова пульсирует от возбуждения и усталости, как с бодуна. Они вылетают в Лондон ночным рейсом, самолет забит измотанными командировочными отчаявшегося вида. Подождав всего-навсего час с небольшим, они пересаживаются на рейс до Лос-Анджелеса.

37

Полет

Резкий контраст между элегантной одеждой и румяной расхристанностью, спотыкающейся походкой характеризует классического аэропортовского ханыгу-любителя: нервный летун попросту не в состоянии сесть на рейс, пока не нарежется вдрабадан. Выписывая вензеля, он возвращается на место из хвостовой части самолета «Британских авиалиний», летящего из Лондона в Лос-Анджелес, и сжимает в руках бутылочки красного вина, добытые у сочувственной стюардессы, хорошо знакомой с таким типом. Когда он лихорадочно открывает одну по пути на свое место, крышечка выскальзывает из пальцев и падает на пол. Поскольку она закатывается под сиденье, он бросается за ней, пытаясь подавить внезапную отрыжку, и, спотыкаясь, падает прямо на пассажира, сидящего у прохода: Фрэнка Бегби. Бордо из бутылочки плещет на белую футболку Бегби, словно кровь из раны.

– О господи, простите…

Франко смотрит на пятно, а затем на пьяного:

– «Простите» в карман не покладешь…

Он чувствует, как Мелани сжимает его запястье, и, сделав вдох, улыбается сначала ей, а потом перепуганному ханурику:

– Ничего страшного. Никто не застрахован.

– Мне очень жаль, – повторяет алкаш.

– Ничего страшного, приятель, – снова говорит Франко, и тут появляется другая стюардесса, которая помогает мужику сесть на место.

– Я не собирался трогать чувака, – говорит Фрэнк Мелани.

Она подозрительно смотрит на него:

– То есть что, ты владел собой?

– Ну конечно, – заявляет он. Судя по ее расширенным глазам, этого ответа недостаточно. – Послушай, я же говорю, самое главное для меня – мы и дети. Я никогда не поставлю семью под угрозу.

Мелани недоверчиво понижает голос:

– Я люблю тебя, Фрэнк, очень люблю. Но ты живешь в параллельном нравственном мире. Там все, что ты совершаешь, так или иначе оправдано.

– Да, – кивает он с этой своей обезоруживающей искренностью, – и я хочу оттуда выбраться. Я над этим упорно тружусь. Каждый божий день. Ради нас. Если ты еще веришь, что мы вместе.

Мелани знает ответ, и он неоднозначен. В шотландских и калифорнийских тюрьмах она видела всех этих несчастных женщин, которые поддерживали своих надломленных мужчин, и клялась себе, что никогда не станет одной из них. Но приходилось думать прежде всего о детях и, что еще страшнее, приходилось признать, что если ты кому-то предана, значит в некотором смысле ты в этом нуждаешься. Поэтому Мелани Фрэнсис не стала докапываться до психологических корней собственных потребностей, а просто приняла это как данность. В темноте всегда что-нибудь мерещится. Но ей нужно кое о чем разузнать. И кое-что сказать.

Поэтому она рассказывает собственную историю – о том, как предала его, позвонив в полицию, о неприятном вмешательстве Гарри Паллистера и о мертвом Марчелло Сантьяго. Лишь на очень краткий миг она замечает вспышку злости в его глазах, когда упоминает о тревожных звонках Гарри. Затем вспышка гаснет.

– Я была не права, – признает Мелани. – Зря это сделала. Прости.

– Все нормально. – Он сжимает ее руку. – Я знаю, что ты из лучших побуждений. Ты была права, надо было нам сразу же пойти в полицию. Я со своим тюремным прошлым, – упрекает он самого себя. – Я виноват, что тебе пришлось столкнуться с этой мразью Гарри наедине.

Однако Мелани не прощения добивается. У нее заботы поважнее.

– Эти мужики на пляже. Ты их не трогал?

«Дыши, дыши, дыши…»

Франко смотрит на жену, опустив уголки рта:

– Я же тебе говорил, что поджег их фургон. Было бы круто, если б они сидели внутри, но их там не было. Поэтому я и ушел – торчать там было бы глупо по ряду причин. Я знал, что эти чуваки где-то недалеко, но я не решился пойти за ними. Если б они меня не убили, я порвал бы их в клочья. Их ошметки нашли бы на том же пляже, студенты засняли бы их на телефоны и выложили на ютьюб.

С громадным облегчением Мелани вдыхает сухой рециркулированный воздух салона. Фрэнк не стал нарываться на неприятности, поскольку научился управлять своими мрачными инстинктами. Сантьяго зацепился за нефтяную платформу, где его и обнаружили, а Кувера до сих пор не нашли: Мелани не сомневается, что ее муж способен расправиться с этими мужиками, но вот так избавляться от тел – слишком уж продуманный план. Ему это просто не по зубам.

– Я должна была спросить. Гарри всячески намекал.

Фрэнсис Бегби гладит ее по руке.

– Полисыя везде одинаковая: им надо вести свою бухгалтерию, – угрюмо говорит он. – Учитывая его склад ума и квалификацию, я бы не волновался. По ходу, он зациклился на тебе и повел себя слегка по-мудацки. Но я не могу его осуждать. – И он поднимает брови.

Его банальный комплимент не нравится Мелани. Она сверлит его глазами. Муж спокоен и вроде искренен, но никак не отделаться от гнетущего чувства, будто все-таки он совершил что-то ужасное.

Он читает в ее глазах страшную тревогу.

– Слушай, я никого не хочу трогать – ни хороших, ни плохих, – напирает Франко. – Я просто хочу, чтобы мы жили дальше. У меня скоро выставка…

– В пизду твою выставку! – перебивает Мелани с такой злостью, что он чуть не вздрагивает. – Значит, так: в первую очередь мне нужно знать, что ты не просто защищаешь меня, детей, моих друзей и родственников, а что ты нам не угрожаешь. Если ты не можешь посмотреть мне в глаза и реально это гарантировать, между нами все кончено.

Фрэнк Бегби не думает. Он даже не дышит. Он подчиняется инстинктам, поскольку отчасти понимает: если он не сможет быть честным сейчас ради тех, кого любит, ему придется уйти.