Ирвин Уэлш – Резьба по живому (страница 11)

Ему трудно поверить, что он видит ее перед собой. Она садится напротив в выгоревшее цветастое кресло из гарнитура, великоватого для тесной муниципальной халупы. Уму непостижимо, какое маленькое здесь жилье. Комната как бы выставляет все свое убожество напоказ.

– Так нечестно, – говорит Джун, явно накачанная антидепрессантами. Глаза у нее мутные и ввалившиеся, а голова напоминает луковицу, хотя когда-то была черепушкой, обтянутой кожей.

– Угу, – соглашается он, и тут в комнату настороженно входит пацан лет четырнадцати. Он с вызывающей воинственностью ухмыляется Джун, подбирает с журнального столика пачку сигарет и быстро уходит.

– Твой? – спрашивает Франко.

– ЭТО МОИ СИГИ! – орет она вслед ушедшему пацану, снова закуривая.

– Не сиги, а парень.

– Угу, Джерард. – Джун затягивается, всасывая щеки. – Еще у меня Андреа и Хлоя… Кроме наших с тобой Майкла и Шона…

Взгляд у нее стекленеет, и она подносит к глазам салфетку, вырванную из коробки на журнальном столике. Пока Джун хрипло кашляет, Франко наблюдает за ее трясущимся телом: груда жира колышется под бесформенной, застиранной повседневной одежонкой. Первая беременность и рождение Шона угробили ее тело, но оно не раздулось, а, наоборот, превратилось в скелет из Бухенвальда, и после этого Фрэнк практически потерял к ней интерес. Буркнул что-то типа «ебаный в рот», когда она сказала, что ждет Майкла. С одной стороны была тюряга, а с другой – их домашняя совместная жизнь, и он помнил Джун в голубом свете от телика, за пеленой сигаретного дыма. Так и оставшись спецом по потреблению табака, теперь она раскабанела, а кожа у нее стала такого же землистого цвета, как у него после самой долгой отсидки. Джун снова затягивается, и ее пухлые щеки так глубоко проваливаются, будто ей повыдергивали все зубы.

– Так ты, значит, наново женился?

– Угу, офицально, – сообщает он, невозмутимо глядя на нее и взмахивая кольцами, – не просто гражданским браком. Так было надо из-за моего иммигрантского статуса. Хотя мы и сами хотели. Если любишь, почему не признаться?

Джун слегка ощетинивается:

– Угу, говорят, это та американочка, с которой ты познакомился в тюряге.

– Угу, она была арт-терапевтом. – («Она ждет, что я скажу: я в курсах, как это выглядит. Нахуй».) – Молодая, красивая, умная, из богатой семьи. У нас две прекрасные дочери. А ты как? Крутишь с кем-то шуры-муры?

Джун поднимает на него глаза и, успев покачать головой, закашливается до слез.

– Это курево сведет тебя в гроб, – замечает он.

Она втягивает немного воздуха и пыхтит:

– А ты типа как завязал?

– Угу. И с бухлом то же самое. Обрыдло все это.

– А как остальное? Мордобой там?

– Угу, в печенках уже эта тюряга. Художеством нехило можно заработать, и мне это по приколу.

Джун немного наклоняет голову набок, и та словно утопает в туловище, потому что шею не разглядеть.

– Ты всегда классно рисовал. Еще в школе.

– Точно, – смеется Франко.

– Энджи Найт, как услышала, что ты приехал, приходит ко мне и такая… – Джун кокетливо гримасничает, и это выглядит несуразно. – «Вот что я тебе скажу, Джун, не удивлюсь, если вы с Франко снова вместе сойдетесь».

– А я удивлюсь, – безжалостно говорит Франко и думает: «Какая же, блядь, дурища! И почему я раньше не замечал? Наверно, и сам был не лучше».

Лицо Джун резко багровеет. Преображение настолько внезапное, что на секунду Франко чудится, что у нее припадок. Потом она начинает причитать:

– Наш сыночек, Фрэнк, Шончик, что ты собираешься делать? Кто-то убил нашего мальчика, а ты ничего не делаешь!

– Ну ладно, пока, – говорит он, вставая.

До боли знакомый расклад. Они шепотом, со злобой и неприязнью осуждали его за рукоприкладство, пока им не надо было разобраться с каким-нибудь говнюком, и тогда Франко вдруг становился супергероем. Манипуляторы. Он обсуждал все это с Мелани и своим наставником – Джоном Диком, тюремным надзирателем. Он устраивал их всех таким, каким был. И до сих пор устраивает. Он оставит их здесь, в Эдинбурге. Пусть захлопывают перед ним дверь, пусть заключают его в лицемерные объятья – это не играет никакой роли: он свалит от них всех подальше.

– Найди тех, кто это сделал, и накажи их, Фрэнк, у тебя классно выходит! – кричит она ему вдогонку.

Тут он уже останавливается. Поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

– Я жалею, что отмудохал тебя пару раз. Один раз, когда ты еще носила его, – говорит Фрэнк. – Это было херово.

– Боже, поздновато как-то извиняться!

– А кто извиняется? Это было херово, – признает он, – но я не жалею, что ударил тебя. Мне просто пофиг. И всегда так было. У меня с тобой никакой эмоциональной связи. Так с какого мне жалеть?

– Я – мать нашего… ты… – Джун захлебывается, а потом вдруг взрывается: – Ни с кем у тебя нету эмоциональной связи!

– Гнев – это эмоция, – говорит Франко, открывает дверь и уходит.

Он спускается на первый этаж, выходит на улицу и направляется к автобусной остановке. Вспоминает ночи с Джун. По молодости она была аппетитная, с упругим и крепким телом, таким же возбуждающим, как и дерзкая взбитая челка, и еще она так блядовито жевала жвачку, заводя его и раздражая в одинаковой степени. Но он не помнит, чтобы когда-нибудь ласкал ее. Только жестко трахал.

У него в кармане два телефона: труба из «Теско» такая холодная, грубая и мертвая; ее он отодвигает и ласково сжимает стильный американский айфон. Вспоминает Мелани: как они лежали ночью в обнимку, ее запах, когда ее светлые волосы щекотали ему ноздри. Серповидное родимое пятнышко у нее на запястье. Любовь проступала сквозь их кожу, точно кровь. Мелани становилась его самым нежным и уязвимым местом. Так что, если бы кто-то захотел пырнуть его ножом, лезвие прошло бы вначале сквозь нее. И вонзилось бы в ту часть его тела, что размякла от любви.

13

Партнер по танцу 2

Наконец-то я увидел эту американскую блондиночку, за которую все кругом трындели. Новость разлетелась по тюряге, как вирус. Народ валом валил на ее уроки рисования: все ловили улыбку, вдыхали запах духов. В общем, накапливали дрочильный материал. Когда тебя закрывают на киче, открывается творческий простор для буйной сексуальности. Последний глоток свободы.

А я просто подумал: зачем? Вот зачем она этим занимается? Она же обеспеченная. Какого вообще работать с отбросами общества? Но она меня удивила. Мало того что человек хороший, так еще сильная и справедливая, а не рохля какая ни то. Да, у нее были все козыри на руках, но она решила изменить жизнь самых подорванных и конченых.

Помню, на том первом уроке она была в облегающем зеленом свитере и черных лосинах, с зеленой лентой в волосах. Я думал о том, как буду потом всю ночь гонять елду, вспоминая ее. Но я и секунды не дрочил. Просто лежал и перебирал в памяти ее слова, голос, лепил романтические фантазии. Из-за них я стал жалким и слабым. Зато воображал, как разговариваю с ней наедине. Без смешков и комментариев всех этих козлов из группы. Но как с ней заговорить? Я даже не пытался. Я работал.

Как раз тогда начал «Партнера по танцу» – портрет Крейга Лиддела, погоняло Охотник. За убийство этого чувака мне впаяли нехилый срок – моя вторая судимость за неумышленное убийство (суд признал это самообороной, и правильно сделал). Это была наша третья стычка: первый раз – в тюрьме, когда верх взял он, второй – на старом мукомольном заводе в Нортумберленде, где победа осталась за мной. Махач на парковке стал решающим. На картине лицо Лиддела не ухмылялось и не морщилось от ледяного презрения или кровожадного бешенства, как при нашей встрече, а открыто улыбалось. Вокруг него роились призраки мужчин, женщин и детей. И вот ко мне подходит заинтригованная Мелани Фрэнсис. Расспрашивает о моей работе. Так она это назвала: не картина, а «работа».

Я сказал, что это чувак, которого я убил. И окружающие его люди, жизнь которых я изменил. Его семья и друзья. Были и другие: женщины, которых он никогда не узнает, дети, которых у него никогда не будет, и места – Эйфелева башня, статуя Свободы, – которых он никогда не увидит.

– Вы мечтаете увидеть эти места? – спросила она.

Я заглянул в ее темно-синие глаза и впервые, с потрясением и ужасом, врубился, что мечтал.

– Да, – сказал я.

Я запал на нее с самого первого дня. Бред какой-то. Я набрался наглости и фантазировал о нашем совместном будущем, когда еще не сказал ей почти ни слова. Я представлял нас вдвоем в Америке, в большом кабриолете, как мы едем в Биг-Сур и в парк «Джошуа-три». Я искал и не находил слабины в ее теплом миссионерском свете, даже не мог определить его источник: политика, религия, философия или просто бунт против ее привилегированного класса? Мне было начхать. У меня появилась мотивация, и я старался как можно больше читать, продираясь сквозь свою дислексию, пока мозги не закипят. Слушая аудиокниги, я наконец научился разбирать все эти кракозябры. Она была, конечно, мощным катализатором, но эта перемена произошла не только из-за нее.

Мне надоел ширпотреб из серии «Настоящее преступление» – книжки, по которым я учился читать: в основном это была убогая меркантильная хренотень, написанная всратыми журналюгами, чтобы поразить детвору, и дебилами, у которых никогда яйца не расправятся. Я читал литературку посерьезнее. Философию и историю искусства. Биографии великих художников. Для общего развития, понятно, но и чтобы ее поразить.