Ирвин Уэлш – Длинные ножи (страница 53)

– Ты же сам спускался, правда? Тебе теперь это полегче, чем мне, Леннокс, – Кондитер хлопает себя по животу. – Ты нашел мои подарки?

– Тебе что надо, Гарет?

– Я слышал, твой коллега Эрскин плохо кончил! Тоулу это не понравится, и как там твой друг Гиллман к этому отнесся?

Вы оба – жуткие ублюдки, которые преследуют женщин... и Эрскин ... какого хрена?

– А ты откуда про это знаешь? Кто тебе сказал про Эрскина? Откуда ты его знаешь? Твой биограф... кто он?

– Я люблю меняться, Леннокс. Не вижу что-то у тебя другого телефона. Или еще чего-нибудь интересного для меня.

– Я тоже, – отвечает он. Важно дать Кондитеру почувствовать, что они играют в одну игру, занимаясь, хотя и по разным причинам, убийствами и пытками невинных людей. – Эрскин никогда не был замешан в нашем деле!

– Я замолкаю, – И он застегивает рот на воображаемую молнию.

– Ты знаешь, кто его убил? В чем он был замешан? – В голове Леннокса мечутся те оскверненные тела девушек в колодце. Его рука, проходящая сквозь этот хрупкий череп... Он хватает Кондитера за горло. – РАССКАЖИ МНЕ ОБ ЭРСКИНЕ! КТО, СУКА, ЭТОТ БИОГРАФ?

Кондитер, даже когда его лицо краснеет, а глаза слезятся, откидывается назад, не поднимая руки и не сопротивляясь, будто он играет в игру с самоудушением. Он выдавливает:

– Если ты хочешь увидеть еще какие-нибудь из блокнотов... тебе придется меня отпустить.

Леннокс подчиняется, смотрит на Кондитера, затем на свои руки, пока его мучитель втягивает воздух, затем потирает горло. Он сжимает кулаки, подложив их под подбородок, как бы готовясь к молитве. Когда он заговаривает, его голос звучит мягко и жутковато, как будто он пытается заманить ребенка в лес пакетом конфет.

– Гиллманы этого мира всегда будут побеждать таких, как ты, Рэймонд Леннокс, потому что он понимает тьму. Он сделает то, что ты не осмелишься, потому что ты по сути своей трус. У тебя нет той жажды власти, которой мы с ним обладаем.

Этот ублюдок говорит таким голосом, когда хочет тебя унизить, превратить в того маленького мальчика в туннеле.

Усмешка появляется на лице Рэя Леннокса, когда он со смехом отвечает убийцу-педофилу.

– Ты хочешь, чтобы я был высокомерным, бездушным насильником, как ты, и, возможно, даже он. Не собираюсь извиняться за то, что не хочу им быть. За то, что хочу человеком остаться, – И неожиданная улыбка Леннокса озадачивает Кондитера.

– А что тебе в жизни дали твои добродетели? Как, кстати, помолвка... Похоже, не очень? О, нет! Судя по всему, свадьбы не будет, – ухмыляется он, видя, как лицо собеседника искажается. – Она, скорее всего, уже в постели с другим мужиком. Он будет лапать ее обнаженное тело, трахать ее, и она будет стонать от удовольствия, которого ты, очевидно, не мог ей дать. Как тебе такая картинка, Леннокс?

Но в ответ Леннокс лишь издает еще один злой смешок.

– Если бы только я раньше обратился за советом по сексу к насильнику и убийце детей, моя личная жизнь, возможно, была бы более успешной, – Он пожимает плечами. – Полагаю, всему свое время.

– Что-то в тебе изменилось, Леннокс, – Глаза Кондитера сужаются. – Ты какой-то беззаботный, спокойный... – Он бросает на него внимательный взгляд. – Ты уходишь из полиции!

– Нет, – Леннокс продолжает улыбаться. – Этому не бывать. Я не смогу без наших бесед. Что еще скажешь?

– Я думал, тебя обрадует новость, что у меня появился биограф. Это ведь, как ты сам говорил, наше общее наследие.

– Просто скажи мне, кто это.

– Или ты действительно сейчас чувствуешь себя ущемленным?

– Дай мне еще один блокнот, – говорит Рэй с заговорщицкой улыбкой. – Еще одно дело закрою.

– Как я уже сказал, я уже нашел того, кто расскажет мою историю.

Леннокс продолжает настаивать:

– Кто это?

– Так я тебе и сказал. Сам скоро узнаешь.

Леннокс знает, что в переговорах решающее значение имеет то, как ты можешь контролировать уровень неопределенности оппонента.

– Ты когда-нибудь думал, что этот биограф, возможно, просто разыгрывает тебя? Подумай об этом. Если бы ты мне назвал его имя, я бы мог его проверить. Смотри на это, как на услугу. Тут есть над чем подумать, – Он подмигивает и уходит, не глядя на реакцию Кондитера.

На выходе ему приходит сообщение:

Мы тут в "Ремонтной мастерской". Поминаем Норри.

Дуги Гиллман. Гиллман так редко пишет, а особенно в дружеском тоне, что Леннокс не может не расхохотаться.

Может, ты переборщил на терапии, говоря, что хочешь его убить. Ты же это не всерьез говорил... вроде. Вообще-то, Дуглас, я только что виделся с твоим приятелем, который тоже преследовал людей. Он, как всегда, хорошо о тебе отзывался.

36

Мы готовимся к нашему очередному мероприятию. В наше время люди привыкли все записывать, чтобы потом все, кроме человека, делающего запись, могли это игнорировать. Но наши деяния по-настоящему важные. Мы их заставим обратить внимание.

Салли Харт, моя напарница, очень хочет рассказать историю детектива Нормана Эрскина, но сначала мне нужно, чтобы она рассказала о другом человеке. Наш ненадежный союзник, которого мы наняли для помощи в этих приключениях. Когда-то он принес кое-какую пользу, но теперь становится все большей проблемой.

– Расскажи мне о Гейле.

Сделав глоток воды, она откидывается на спинку стула и начинает.

– Гейл был психически нестабильным молодым человеком по имени Гэри Николсон. Когда он впервые пришел ко мне, как и большинство моих клиентов, Гэри был растерян, сбит с толку и изо всех сил пытался найти свое место в мире. Ему нужно было признание, – Салли улыбается. – Как, собственно, и всем нам. Большинство людей, которые приходят ко мне и называют себя трансгендерами, искренне так думают. Другие, такие как Гейл, он же Гэри, – просто несчастные, беспокойные души, ищущие объяснение для своих неврозов. Найти что-то одно, что объяснит все это; что-то, что они могут назвать источником всех своих проблем. Конечно, он был таким же токсичным, как и любой из насильников, которых я часто встречала, но при этом он был податливым. Как и многим людям, ему нужно было говорить, что делать.

А для меня это все банально до тошноты: все эти наглые, болтливые сторонники свободы сражаются насмерть за свое право быть порабощенными корпорациями.

– Было очевидно, что он хочет заняться со мной сексом. Но после случая во Французских Альпах меня это больше не привлекает. Я научилась практике диссоциации, умению мысленно отстраняться от ужасного события. Это предполагает использование приема, очень похожего на то, что люди естественным образом испытывают во сне, – переход от участника в первом лице к наблюдателю в третьем лице. Хотя тогда мне это не помогло.

Она останавливается.

Я тоже молчу, и пауза затягивается.

В конце концов она продолжает.

– Один из них в том вагончике знал, что сказать: угрожающий шепот, смех; хуже того, эти ужасные ласки, на которую откликалось твое тело, возвращая тебя в то ужасное настоящее.

Она перевела разговор с беспокойного Гейла обратно на них, на тех людей, с которыми нам пришлось разобраться.

– Умные люди – самые опасные. Они точно знают, сколько элитарности породило как раз главенство белого среднего класса: империализм, разделение труда. Как они нас всех наебывают. Затем есть их слабоумные сторонники, искренне слепые в поддержке своих хозяев. Это те, кто смотрит в ошеломленном замешательстве, когда вы мстите; те, у кого на их глупых лицах написано "почему", даже когда вы лишаете их гордости, – объясняет она, набирая обороты.

Мы все это уже проходили, но ей нужно рассказать эту историю Мы оба знаем, что иногда, чтобы избавиться от всего дерьма, требуется несколько раз сходить в туалет.

– Эрскин когда-то был настоящей звездой пантомимы. Не похожим на Рикки Фултона или Алана Камминга, каждый из которых мог скорчить рожу, которая бы повергла толпу в истерику, в то время как удивленный актер на переднем плане исполнял трагическую сцену, не понимая, почему зрители недостаточно серьезно восприняли его представление. А потом он оглядывался...

Детектив Эрскин. Далеко не самый худший, но тоже пособник зла, и не только на своей летней работе, куда он устроился, когда закончился театральный сезон. Любой помощник Пиггот-Уилкинса – мой недруг. И само собой, ее заклятый враг.

– Я видела много его спектаклей, следила за его карьерой, даже когда занималась своей собственной, после того, как мы вернулись домой из того холодного места. В полиции, на сцене, снова в полиции. Я думала, может, он был невинным участником того трио. Что его обманом заставили в этом участвовать. Когда-то я пыталась отделить его от тех двоих. Я даже иногда потом смеялась его шуткам на сцене. Но потом я узнала про случай с Фредой Мирас. Она была венгерской проституткой, к которой он захаживал. Я ее бесплатно консультировала. За веселым фасадом скрывалась порочная тьма, о которую впоследствии косвенно высказывались его коллеги Аманда Драммонд и Рэй Леннокс.

Рэй Леннокс. Этот беспокойный полицейский. Даже не осознавая полностью моего существования, он, кажется, уже подбирается ко мне, ощущая мое присутствие. Он клиент Салли, ее пациент, и все же он появляется сначала с Гаретом Хорсбургом, а затем, совершенно некстати, на лодке Билли Лейка в Эссексе. И главное, во время самого потенциально опасного случая из всех – в палате больницы Глазго с Лорен Фэйрчайлд.