Ирвин Кобб – Всемирный следопыт, 1926 № 09 (страница 15)

— Ты опять пустишь в ход добрые чары! — воскликнул он.

— Завтра же мы велим сделать сеть, — заявил я, — затем, мы подпилим ветку и попробуем это колдовство.

Хаджи очень удобно устроил меня в своем доме. Один угол его единственной комнаты отгородили для меня занавеской. Хси-Чу-Ай, пришедший со мною с парохода с нашим небольшим багажем, разложил мой тюфяк и подвесил сеть от москитов.

Ночью мы все четверо — Хаджи, его жена, такая же старая, как и он сам, Нанг, их невестка, и я — спали в одной комнате, разгороженной занавесками.

Однако, с малайской точки зрения, Хаджи жил очень богато. Он был власть имущий человек. Никто не имел права покинуть туземный квартал без его разрешения. Он отвечал за порядок в нем перед голландским резидентом, так как занимал пост старшины и получал за эту службу двадцать пять долларов в год. Кроме того, его считали чем-то вроде ученого, и на его долю выпадали случайные гонорары за писание писем и документов на арабском языке.

Эти источники дохода были лишь добавлением к доходу с его главного занятия — небольшой торговли резиной, индийской пенькой и дикими животными.

На следующий день, после утренней еды, началось изготовление пробной сети. Хаджи выбрал двух проворных рабочих, умевших плести сети и вить веревки из индийской пеньки. Собралось множество зрителей, наблюдавших за их работой, и пальцы мастеров положительно летали. В законченном виде сеть была достаточно велика, чтобы в ней мог поместиться крупный леопард, и имела круглое отверстие в девять футов по краю. Вокруг отверстия была продернута веревка из пеньки с длинным свободным концом.

К тому времени, как все было готово для «опыта», слава моя распространилась до самых отдаленных уголков малайского квартала, и, когда мы пошли выбирать дерево, за нами двинулась толпа больше, чем в сто человек. Подходящее дерево нашлось как раз за компонгом (селением). На нем росли две крепкие ветки, одна над другой.

На дерево послали человека с поручением наполовину перепилить нижнюю ветку. После этого сеть расположили вдоль нее таким образом, что пропиленное место пришлось приблизительно на середине ее длины. Сама сеть и отверстие ее держались открытыми при помощи тоненьких пеньковых бечевок, привязанных к маленьким веточкам. Конец затягивающей веревки прикрепили к верхней ветке.

Покончив с этим, командированный на дерево малаец сел верхом на ветку, как раз у самого раскрытого отверстия сети, и к нему подняли камень, весом приблизительно в двадцать фунтов. Малаец с минуту продержал этот камень в руках, затем бросил его в сеть. Раздался треск. Конец ветки упал, а с ним вместе и сеть с находящимся в ней камнем. Стоявшие внизу люди отскочили, но сеть не коснулась земли. С плотно стянутым отверстием качалась она в воздухе, свешиваясь с верхней ветки.

Итак, пока мое изобретение работало исправно. Хаджи об'яснил озадаченным зрителям, что это лишь генеральная репетиция, и что в другой раз вместо камня будет леопард, пытающийся схватить курицу. Было интересно наблюдать за лицами туземцев, когда они сообразили, в чем тут дело.

По счастливой для меня случайности между зрителями оказался приезжий с юго-запада, некто Абдул Рахман, приплывший вниз по реке Музи из местности, находившейся на расстоянии шести дней пути вверх по течению. Он прибыл на плоту из бамбуковых шестов и привез с собою на продажу невыделанную резину — «сега айер», связанную в большие шестнадцати футовые вязанки, по ста прядей в вязанке, — совершенно готовую к экспорту. Самый плот предполагалось разобрать, а шесты продать.

Абдул и его люди должны были вернуться домой в лодке, которую они привели на буксире, и захватить с собой запасы риса, сушеной рыбы и ножей. Таков был его первоначальный план, но, будучи человеком предприимчивым, он решил изменить его и захватить меня назад с собою. Он положительно влюбился в мой подвешивающийся мешок.

В округе, из которого Абдул Рахман приехал, он был человеком видным. Он занимал пост «пенг-хулу» (старшина) трех компонгов и делал официальные доклады голландскому резиденту, проживающему в Палембанге. Обыкновенно он докладывал: «Все спокойно», — так как в тех случаях, когда не все было спокойно, он принимал всяческие меры, чтобы спокойствие водворилось немедленно.

Ни один монарх не мог бы пригласить меня в свои владения с большей важностью чем Абдул Рахман, когда он просил меня приехать в его компонг.

Я обсудил его приглашение с Хаджи, советы которого высоко ценил. Он уверил меня, что Абдул «говорит правду». Окончательно же решиться заставил меня бамбуковый плот Абдула и очевидная легкость, с какою он спустился по реке: самые прекрасные в мире животные бесполезны коллекционеру, если не имеется под рукою удобного транспорта.

Хаджи сам выбрал лодки, которые я должен был взять. Та, которая предназначалась лично мне, имела не менее сорока футов длины, выбранная же для перевозки моих запасов — не менее тридцати пяти. Эта последняя лодка могла поднять полторы тонны. Обе они были выдолблены из огромных бревен, очень тщательно выровнены внутри и по форме своей напоминали большие шлюпки.

Когда настало время выбрать спутников, возникло довольно щекотливое положение. Почти все мужское население компонга предложило свои услуги. За мною установилась репутация не только колдуна, но и человека, щедро раздающего деньги: экспедиция обещала сытную еду и интересные приключения.

Щекотливый вопрос о выборе моих спутников взял на себя Хаджи. Он избрал десять человек, рослых и сильных — по пяти для каждой лодки.

Малайцы отправились в путь налегке. Они захватили с собою только по второму саронгу, обернутому вокруг головы в виде чалмы. Некотрые из них захватили также остроконечные китайские шляпы. При ярком солнце они изредка надевали их, по большей же части пользовались ими, как корзинами для переноски орехов, бетеля и табаку. Все они носили на боку свои паранги — тяжелые длинные ножи. Без ножа малаец — не малаец.

Мы тронулись в путь при закате солнца. Хаджи и дружественная группа, человек в пятьдесят или больше, стояли на берегу, чтобы проводить нас.

— Саламат джалан! (Счастливого пути!), унтонг! (хорошей прибыли!), — кричали они нам вслед.

Лодка Абдул Рахмана шла впереди, указывая путь. Для того, чтобы править, не требовалось особенного знания реки. Вода везде была достаточно глубока для наших лодок, сидевших в воде не больше, как на полтора фута. При обыкновенном течении четверо гребцов гнали лодку довольно быстро своими широкими веслами; там же, где течение было особенно сильно, они откладывали весла в сторону и пускали в ход шесты.

Два человека отправлялись на нос лодки и, глубоко вогнав шесты в дно реки, надавливали плечами на их концы и шли к корме по борту — верхнему краю выдолбленного бревна. Люди шли в ногу босиком, налегая всей своей тяжестью на шесты, и лодка двигалась вперед совершенно ровно. Когда гребцы достигали места, где у них не было больше упора, вторая пара уже стояла наготове на носу, чтобы продолжать толкать лодку.

В течение всего нашего пути пейзаж почти не менялся: густые джунгли доходили до самого края воды. Справа и слева виднелись две непрерывные зеленые стены, изредка прерываемые небольшими полосами песку.

По временам раздавался призыв или грозный рев тигра или леопарда, противный крик павлина, или карканье и трескотня клюворога. Слышались гармоничные трели певчих птиц, но их быстро заглушала трескотня обезьян. Большая цапля наблюдала за нами в течение нескольких минут с самым важным видом, затем махала крыльями и улетала. На песчаной полосе стояла дикая свинья, пришедшая сюда на водопой…

Мы путешествовали по ночам и ранним утром, а в жаркое время дня спали.

Только после полудня на шестой день добрались мы до компонга Абдула Рахмана.

На берегу реки собралась целая толпа. Компонг, конечно, ожидал возвращения своего старшины, но вместо одной лодки появились три.

Когда мы под'ехали настолько близко, что я мог рассмотреть их лица, я заметил на них выражение страха. Единственное об'яснение моего присутствия было, по их мнению, в том, что меня послал голладский резидент, с поручением взыскать с них добавочные подати или расследовать что-то, но что именно — они совершенно не знали. Никогда еще не видел я группы туземцев с таким унылым видом.

Абдул Рахман обождал, пока мы все высадились на берег и его окружила толпа с широко открытыми, испуганными у всех глазами. Тогда он торжественно заявил:

— Туан этот — пауанг (колдун). Ни один зверь не может отнять у него жизнь. Он прибыл сюда, чтобы перебить всех животных джунглей. Ему знакомы всевозможные чары и колдовство. Я сам видел.

Толпа молча расступилась, чтобы дать дорогу мне и моим спутникам. Туземцы преисполнились страхом и уважением ко мне.

Абдул поселил меня в своем собственном «доме». Пока я ожидал на веранде, женщины занялись основательной уборкой. Многочисленные руки перетащили мои припасы. Хси-Чу-Ай позволил им перенести все, кроме священных ружей; о них он позаботился сам. Каждый взрослый мужчина и каждый мальчик жаждал чести принести какую-нибудь из вещей туана. Я случайно услышал, как они говорили:

— Он не голландец, и он умеет колдовать. Сам пенг-хулу видел и слышал.