Ирина Зволинская – Проклятый трон (страница 9)
– Николас был долгожданным ребенком. Я любил жену и дочь, сын стал для нас еще большей радостью. Я много работал уже тогда, но всегда находил время для семьи. Диана говорила, что за несколько часов до моего приезда малыш переносил свои машинки к входной двери и усаживался на пол, ожидая меня. Никакая сила не могла отодрать его с места. Ему было три, уже тогда он был страшно упрям. – Холд тепло улыбнулся, а я бросила быстрый взгляд на часы Никки в своей руке.
Неожиданная откровенность маршала почему-то пугала меня даже больше туманного будущего.
– Был обычный вечер, необычный разве что тем, что Никки меня не встречал. Не буду вдаваться в детали, они не имеют значения. Его величество Александр одарил нашу семью великой милостью, предложив госпоже Холд отдать ему сына. Перспективы? Да. Тысячу раз. Деньги? Снова да. Мое жалованье не было слишком большим, состояние, оставшееся мне от матери, ушло на покупку небольшого дома в Южном. Приданое Дианы было смешным, мы оба были бедны. Моя жена согласилась и подписала необходимые документы. Мое согласие не требовалось, закон о высшей крови никто не отменял.
Господин Николас устало потер глаза.
– Его величество обещал Диане протекцию и сдержал слово. Я стал маршалом в тридцать лет. Номинально, разумеется. Николаса я не видел шесть лет, но Александр первое время с удовольствием делился со мной его успехами. А потом что-то пошло не так. Сына нам вернули незадолго до твоего приезда, ему тогда было почти девять. Меня он помнил. «Отец» было единственным словом, которое он произносил внятно. Дальше ты знаешь. Для него не существует матери. Ни разу я не слышал этого слова из его уст. Сестра, слуги, окружающие его люди – лишь статисты. Декорации. Шахматные фигурки, которые интересно передвигать. Гений. Одаренный. Только лучше бы он был обычным оболтусом шестнадцати лет.
– Я люблю его. Любым люблю, – сухо сказала я.
На эмоции не осталось сил.
– Знаю, – снова улыбнулся господин Николас. – Возможно, твои чувства даже взаимны. Мне трудно судить. Эмпатия – малоизученное явление. Но сейчас речь не о твоей любви. Речь о Николасе. Император был одержим погибшим другом, Бонком. Твоим дедом. Никки рос рядом с Александром, и эта одержимость получила продолжение. Тебя.
Темнота заполнила комнату, слишком страшно мне было от чужих слов. Слишком сильно они походили на правду.
– Каким бы гениальным ни был мой сын, он ребенок. Вряд ли отношения, в основе которых болезненная детская привязанность, будут счастливыми. Да и о долговечности их я бы тоже поспорил.
Мерно тикали в ладони часы. Одна ночь и несколько лет пусть и странной, но дружбы. Перечеркнутая фотографией долговечность.
Господи, как же тошно…
– Чего вы хотите? – обреченно спросила я.
– Вопрос в том, чего хочешь ты?
Я тряхнула головой, заставляя темноту отступить.
– Я хочу вернуться к родителям. В Эдинбург.
Господин Холд покачал головой, а потом меня уничтожил. Распылил на тысячу беснующихся частиц черной пыли, неспособных более собраться в прежнюю Алиану:
– Арианна умерла три месяца назад. После похорон господин Бонк ушел за пределы крепости, в лес, и не вернулся. Твоих родителей больше нет. Я тоже узнал об этом недавно. Какое-то время назад Николас посещал Эдинбург, а по приезде сообщил мне. Ставить в известность тебя он, по всей видимости, нужным не посчитал.
В сером мире было холодно. Алым факелом пульсировал господин Холд, только огонь его больше не согревал.
– Шумиха утихнет, ты сможешь продолжить обучение, если захочешь. Общество примет тебя, у него не будет выхода. Принуждать тебя к чему бы то ни было я не собираюсь. Но если после сегодняшней ночи ты забеременеешь, у тебя всего два выхода. Или ты станешь моей женой, или отдашь мне ребенка.
Холд не лгал мне. Никогда не лгал. Он растоптал меня правдой.
– Надеюсь, ребенка не будет, – едва слышно выдавила я.
– Собирай вещи, Алиана. Я вернусь за тобой через пару часов, сразу после похорон. И да, надеюсь, ребенок будет. Дети – это прекрасно. – Холд коротко поклонился и, разворачиваясь в дверях, добавил: – Особенно если это дети любимых детей.
Тихо тикали наручные часы в моей руке. Входную дверь закрыли на ключ. Идти некуда. Некуда бежать. Я бросила взгляд на кровать.
Лечь. Закрыть глаза и проснуться семь лет назад. В Эдинбурге.
Глава 5
Ральф проснулся от ощущения чужого взгляда. Еще глаза не открыл, но уже улыбнулся, зная, кто именно смотрит на него. Теплый, насмешливый взгляд, от которого хочется дурачиться и шутить. Над тем, кто на него смотрит, шутить.
Хорошо, что он согласился на предложение Холда. Рана от потери брата не стала меньше, но благодаря Нику Ральф снова научился любить жизнь.
– Чего пялишься? Еду принес? – буркнул Бонк и приоткрыл правый глаз.
Ник хохотнул и протянул ему пакет с чем-то теплым внутри. Судя по одуряющему аромату (слюна тут же заполнила рот), этим чем-то была какая-то выпечка. Мясная, что радовало.
– Салфетки там, – Фостер кивнул, указывая на металлический столик на колесиках, – вместе с кофе. Каша тоже там.
Николас посмотрел на запястье, чертыхнулся, не обнаружив там часов, и растерянно посмотрел на Бонка.
– Восемь тринадцать, – с набитым ртом сообщил ему Ральф.
– Спасибо, – серьезно поблагодарил его Ник.
– К вашим услугам, – сидя откланялся Бонк.
Фостер такой Фостер.
Тихо переговаривались в комнате трое военных, еще пятеро дремали в таких же, как у Ральфа, креслах. До церемонии все еще было время. Позовут, наверное? Впрочем, если о нем вдруг забудут, Бонк не расстроится. Нести гроб – это, конечно, честь и все такое. Только на фиг ему не сдалась такая честь.
– Я провожу тебя к часовне. Процессия начнется оттуда, нас уже ждут, кстати, – сообщил ему Николас и завис. Ушел в себя.
Бывает, Ральф к этому привык.
– Ну, если ждут… – Бонк сделал последний глоток и промокнул губы салфеткой.
Николас медленно моргнул. Что-то не похоже это зависание на обычную придурь Фостера – больно сосредоточенный и мрачный у него вид. Он ведь близко знал Александра. Тоскует?
Ральф поднялся с кресла. Какой-то военный вскинулся, чтобы встать, провожая Фостера.
– Сидите, – сухо бросил Ник, а когда они вышли и закрыли за собой белую дверь, Бонк не удержался: высоко поднял правую бровь и, изобразив на лице самое надменное из всех возможных выражение, передразнил друга:
– Сидите.
Фостер осмотрел Ральфа с ног до головы и выдал:
– А у тебя неплохо получается, Бонк. Вот так и будешь потом говорить.
Ральф даже подавился. М-да, опять друг его сделал. Вот ведь талантливый малолетка! Ник понимающе хмыкнул, улыбка медленно сползла с его лица.
О, снова завис.
– Не отставай, – наконец тихо приказал Фостер и повел Ральфа длинными коридорами дворца, с каждым шагом прибавляя скорости. Еще чуть-чуть – и вообще побегут. Что за странная спешка?
Никто их не остановил, ни слова не спросили, а гвардейцы так и вовсе поднимали оружие при виде Ника, и тут Ральфа осенило. Даже споткнулся!
– Слушай, Фостер, твое знакомство с императором я еще могу как-то понять. Родственники все-таки. Но какого хрена гвардейцы отдают тебе честь и откуда ты знаешь дворец как свои пять пальцев?
Николас обернулся и, проигнорировав первый вопрос, равнодушно заметил:
– Так я вырос здесь. Выучил.
От удивления Ральф глупо хлопнул глазами. Ник вырос во дворце? Вот это новости…
– Ты такой смешной, – через силу улыбнулся Фостер и остановился, ожидая отставшего друга. – Что тебя удивляет? Закон о высшей крови, слышал о таком?
Мимо прошли люди Юрия. Отдали Фостеру честь, Ник ответил коротким кивком. Резко мотнул головой, откидывая давно отстриженную челку. Нервничает. Так сильно, что с трудом сдерживается. И Ральф тоже занервничал.
– Слышал, – отмер Бонк. – Только я не думал, что кого-то действительно забирали из семей.
В этом коридоре никто не дежурил, они стояли одни. Только белела на одиноком, обтянутом алой тканью стуле забытая кем-то газета. Ральф поймал себя на мысли, что не испытывает ни малейшего желания знать новости. В отличие от Ника, тот взял ее в руки.
– На благо империи, – рассеянно кивнул Фостер, глаза его скользили по черно-белым заголовкам. – Единственный случай прямо перед тобой.
У Бонка волосы на голове зашевелились. Николас жил во дворце. Рядом с давно свихнувшимся Александром, рядом с Юрием! Одаренный. Эмпат. Черт возьми, зачем?!
– Не переживай. Всего несколько лет. В восемь меня родителям вернули. – Ник перевернул первый лист.
– Если вернули… – сглотнул Бонк. Тысячи вопросов вертелись в голове, но что-то удерживало его от того, чтобы озвучить их вслух.
Фостер молчал, на белом лице его выступили желваки.
– Что? – напрягся Бонк. Что там опять случилось?
– Ничего. Политика. Это грязь. Ты привыкнешь. Никто у власти не бывает чист. – Николас протянул Ральфу газету и добавил: – Сейчас грязью поливают Алиану.