Ирина Ярич – Шелест ветра перемен (страница 5)

Солнце уже перевалило за полдень и неумолимо скатывалось с бледно-голубого полога, раскинувшегося над зелено-золотисто-багрянным лесом. Пора уж возвращаться, если Ждан хочет угостить семью рыбкой сегодня, но любопытство толкало его вперёд. Тем более он вновь услышал стуки топоров. Ждан осторожно приближался к ним. Сквозь листву увидел: двое мужчин рубят деревья, они молодые, с разницей на вид лет шесть-семь. В стороне от них у костра сидит старик, что-то варит. "Уж не люди ли лихие?" – мелькнула мысль у Ждана, как вдруг из куста высыпала детвора, трое девочек и один мальчик, один другого меньше, и подбежали к старику, он усадил их к костру греться. Присмотрелся Ждан, вовсе это не куст, а шалаш, да и рядом второй. Дети встрепенулись, куда-то побежали. Из-за деревьев появились две молодые женщины, одна несёт что-то в подоле, а другая – за спиной какой-то узел. Дети подбежали к ним. Ждан облегчённо вздохнул, ясно не разбойники, а может такие же, как и они, хоронятся, чтобы старую веру сберечь. Но пока наверняка не известно, открываться им не следует, да и может и им самим гости сейчас не ко двору, потому, как и двора и дома у них нет. Потихоньку, стараясь не хрустеть ветками, Ждан повернул обратно, решив как-нибудь в другой раз прийти разузнать, что за люди.

Когда Ждан шёл вдоль берега ручья, Собимысл не доходя до опушки, повернул вглубь леса. На земле то там, то сям валежник, покрытый зеленым пушистым мхом. Вдруг откуда-то сверху донеслось шуршание, Собимысл присмотрелся – три белки цепляясь за стволы и ветки, бегали и прыгали с дерева на дерево. Играют или убегают? Собимысл продолжал следить за ними. И он понял, чем вызвана их резвость. За ними охотилась куница. Собимысл взял стрелу, прицелился. Но куница не сидела на месте, ловко прыгая, догоняла одну из белок. Глаза у Собимысла всё ещё зорки, а руки сильны, и куница, пронзённая стрелой пала на землю. Собимысл поднял её, положил в суму, достав из неё свёрток. Присел на поваленную ель, развернул тряпицу, разломил ломоть хлеба, откусил вареную брюкву.

VII

В это время Благуша и Ягодка бродили невдалеке от землянки, собирали жёлуди для свиней, сухие шишки для растопки и орехи и рябину. Увлечённые сбором даров леса они углубились в чащу, вдруг Ягодка подбегает к матери и со страхом шепчет: «Тамо кто-то плачет». Благуша тоже сначала испугалась, прислушалась. И, правда, из-за кустов малины и густо росших маленьких ёлочек слышался не то плач, не то стон. Благуша наказала дочке стоять, а сама потихоньку пошла на тихие жалобные звуки. Но Ягодке страшно одной остаться и она крадучись прячется за спину матери, но идёт следом за ней. Звуки смолкли, но Благуша осторожненько обходит и видит большие испуганные глаза лосёнка, от страха он вжался в землю. Он попытался вскочить, но ноги подкосились, и он рухнул. На правом боку у него была сильно содрана кожа, и открытая рана уже начала гноиться.

– Ой, ты бедненький, кто ж тебя так поранил? – сочувственно покачала головой Благуша.

Она взяла лосёнка на руки, хотя он и пытался вырваться, но боль, и, видимо, голод совсем лишили его сил.

– Мал, да тяжёл, – промолвила Благуша и понесла найдёныша домой, а Ягодка за ней и всё норовила погладить жёсткую шерстку лосёнка.

Мирослава у землянки увидела их.

– Вот нашли, – радостно прокричала Ягодка.

– Мама, вы поддержите его, – попросила Благуша свекровь, – а я пойду сделаю ромашковый настой. А ты, Ягодка напои лосёнка молоком.

Мирослава с нежданной ношей присела на пенёк.

К вечеру лосёнок лежал на сене в хлеву, для него специально отгородили закуток, чтобы его никто из живности не зашиб. Раненный его бок Благуша обвязала льняной тряпицей, предварительно промыв рану ромашковым настоем и смазала целебной мазью.

Когда вернулся Собимысл часть рыбы, принесённой Жданом, уже пеклась на углях, распространяя вкусные ароматы, а остальная пошла на уху, которая булькала и от неё исходили аппетитные запахи, всего этого Полосатка не в силах вынести, ей невмоготу усидеть в уголке под лавкой, даже возле любимых своих котят, и она вышагивала вокруг, принюхивалась и так смотрела на людей, тёрлась о ноги и просяще мяукала, словно говорила, когда же вы мне дадите полакомиться рыбкой. Конечно же, её угостили хвостиками и плавниками.

Собимысл принёс кроме куницы три диких утки. Ягодка радостно его встретила. Добычу деда рассматривала с интересом и грустью, гладила их серо-коричневатые пёстрые перья, подняла печальное личико, с укоризной посмотрела на небо, где громоздились кучевые облака огромными клубами, что же, мол, не упрятали птичек?

– Дедуля, отчего же они за тучи не схоронились?

– Внученька, уткам тако высоко не подняться.

– Отчего клубятся? – недовольно кивнула Ягодка на облака.

– Тако се дым из очага Рода – родителя всего живого и сущего, а также владыке туч.

– Ак дым? Тогда почему из него бывает дождь, а из нашего дыма – никогда?

– Ягодка, родимая, что же ты сравниваешь! То дым особый, богом сотворённый, он несёт влагу, чтобы напоить Мать-сыру-землю.

Ягодка вздохнула, но, вспомнив о лосёнке, стала живо рассказывать о нём отцу и деду, а Ждан поведал об озере, о болоте и людях, что видел.

– Да, надобно разузнать. Если люди добрые, то чем смогём, тем помогём, – сказал Собимысл.

Дружная, работящая семья, ставшая изгоем на родине обживает лес. Опасности они избежали, но разве будущее их безмятежно. Удастся ли им уйти от непримиримости и гнева инакомыслящих? Для них мир перевернулся, и они попытались от него убежать. Но не соприкасаться с этим, теперь чуждым для них миром, невозможно. Видимо, огорчений и печалей им не миновать. А пока они сидят и едят печеную рыбу, хлебают уху. Ягодка ластится то к бабушке и та даёт ей кусочек рыбы, очищенный от костей, то обнимает деда и он гладит шершавой рукой её по нежные волосам, трепет ласково за ушко, то заглядывает в глаза отцу и тот говорит, чтобы она сидела на месте, а не ёрзала, не то подавится костью, то прижимается к матери и та суёт ей рыбью голову и шепчет: "Отнеси Полосатке".

Скоро они лягут спать, они устали, но сыты и довольны, что всё с ними благополучно. А завтра новый день принесёт свои хлопоты и заботы.

Часть вторая. Плата

I

– Ни снега, ни мороза – худые дни, – сокрушается Мирослава, готовя похлёбку.

– Мама, неужто боги обиду таят? – предположила Благуша, испугано глядя на свекровь, и глаза её, широко раскрытые казались в полутемной землянке бездонно синими. Она даже приостановила веретено, ожидая услышать опровержение своей тревоги или успокоительные слова.

– Ох, Благушенька, самое страшное это гнев богов. А им еси за что гневаться …Ты глянь, опять дождь! – Мирослава кивнула на вошедшую Ягодку, с одежды которой стекала вода, а на козловые сапожки налипли комья грязи. – Груден был склизлый и студен такой ж. Надобно просить мороз у Коляды.

Промокшая Ягодка не печалилась из-за плохой погоды, а принялась бойко рассказывать, как она играла с лосенком, а потом училась ездить на Краюхе под наблюдением отца. Но и ей хотелось, чтобы, наконец-то, закончилась эта бесконечно слякотная погода с хмурым небом. Даже гулять не тянуло в сыром лесу, где с каждой веточки, с каждой хвоинки капало. И она ждала, как и взрослые пушистого снега и прихода морозов, ведь в хлеву стояли новенькие лыжи и пахли сосной. Их выстругал для неё дедушка. И тогда она вместе с ним навестит Ячменька и его сестрёнок.

Ждан отнёс небольшой мешок овса к ручью. Длинным концом верёвки, которой был перевязан мешок, он обвязал старую берёзу, что склонилась над ручьём, опустил овёс на его дно, и вода полностью закрыла мешок.

Через несколько дней Ждан пришёл за мешком, за это время овёс не только напитался водой, но и закись. Он вытащил распухший мешок, сочившийся влагой, взвалил на спину, покрытую рогожиной. Вес овса будто удесятерился и вдавливал его в скользкую землю. Принес мешок в землянку и высыпал овёс на приготовленные возле печки холстины. Его жена и дочка разровняли зерно, чтобы сушилось. Ягодка по просьбе матери его ворошила.

Когда овёс подсох, большую часть его пересыпали в чистый и сухой мешок, а остальной свекровь и невестка истолкли в ступе. Эту смесь высыпали в сито и налили туда воды, которая просочилась вместе с мукой, оставив в сите шелуху. Раствор Мирослава долго варила на слабом огне, постоянно помешивая, пока не получился очень густой, студенистый кисель. Только тогда она переложила его на чистое полотенце и вынесла остывать в сенцы.

Овсяной кисель остыл и загустел так, что его уже можно было резать. Один из кусков Мирослава положила на палочку, вынесла из землянки, положила на землю и стала просить Коляду принять угощение и послать мороз.

Совершив обряд, теперь можно было и самим отведать. Вся семья с удовольствием ела ломти киселя, запивая его сладкой сытой6.

II

Когда в лесу сгустилась темнота, метель, наконец-то, стихла, она неистовствовала со

вчерашнего дня. Кружившиеся вихри устало распластались в белом мягком покрове, который заполнил ямы от вывернутых с корнем деревьев, а поваленные стволы превратил в продолговатые холмики. Ветер унёсся ввысь, и от его ударов деревья трепыхались, а их кроны, будто мётлы, скребли серое небо до тех пор, пока тёмно-серая накидка не истончилась, и сквозь неё крохотными светлячками замигали звёздочки. Несколько дуновений, и облачная пелена унеслась за горизонт, обнажив бездонную синеву, наполненную неисчислимым множеством мерцаний.