Ирина Волчок – 300 дней и вся оставшаяся жизнь (страница 3)
Она беспомощно оглянулась. Никто из продавщиц и не собирался обрывать явно перспективного клиента. И тогда она сделала то, чего не делала никогда в жизни, – с размаху (и откуда сила-то!) смазала этого голливудского красавца кулаком прямо по дорогущим французским очкам. А подумав секунду, добавила с другой стороны.
Уносясь, как трепетная лань, из застывшей в немой сцене «Грации», Инночка хохотала как безумная, сквозь смех приговаривая: «Подставь левую, подставь левую, козел!»
Колготки пришлось купить в дешевом ларьке. Дома она снова (зачем? от обиды, наверное) достала из ящика письмо.
«В палатке так холодно, что кажется, что тепло. Если какое-то время лежать не двигаясь и сосредоточиться, то кажется, что ты лежишь рядом, прижавшись к моему животу спиной, а я тебя обнимаю. И нам так хорошо вместе, что не хочется разговаривать, даже дышать. Я знаю, ты обязательно сейчас думаешь обо мне, а не пишешь потому, что занята. Или потому, что уже забыла, как писать рукой, на работе все же на компьютере делали. А еще я хочу посадить тебя к себе на колени и показать какой-нибудь из „Doom“ – желательно последний, и чтобы комп помощнее и видеокарта покруче. Тогда ты будешь инстинктивно уклоняться от противников, а я буду сидеть смирно-смирно, и ты сама будешь касаться меня плечами и волосами. Я люблю тебя. Так люблю, что даже по имени не могу себя заставить тебя называть. Заставлю: Инна. Инночка. Моя Инночка».
Глава 4
Шумела вода. Инночка сидела на бортике ванны: писем стало слишком много, надо было ка к-то шифроваться.
На убой – это, видимо, чтобы патроны на расстрел этих горе-солдат не тратить. Сегодняшние неприятности – страшнейшие, можно сказать, фатальные неприятности – вдруг вылетели из Инночкиной головы. Она попыталась представить себе Генку, уменьшившегося почти на треть. Во время той их единственной ночи, и даже, в общем, не ночи, а сначала исступления, а потом истерики, ни толстым, ни полным, ни упитанным он ей не показался. Скорее тощим, как ее старый велосипед, догнивающий где-то на чердаке в деревне у бабушки.
На треть, на треть… Ноги по колено отрубить? Тьфу, гадость какая в голову лезет… Пятьдесят восемь килограммов… У нее самой сорок восемь – но он выше ее на полторы головы, а на его ладонь она может вполне комфортно усесться. Ну примерно.
Бедный мальчик… А ведь ее Сашке тоже в армию идти, и совсем скоро, через три с половиной года…
Господи, о чем она думает? Ей надо думать совсем о другом. Ведь она на этот раз действительно крупно вляпалась, и увольняться с довольно рыбного места ей придется не из-за какой-то дурацкой выходки дурацкого мальчишки, а по статье! Ее, возможно, даже посадят! Это вчера вечером они с мамой и Сашкой заливались хохотом, обсуждая происшествие в «Грации». А сегодня утром выяснилась ужасная вещь. И, увы, не дешевые колготки оказались велики, и не ноготь сломался, и не сервер на работе слетел…
Выяснилось следующее: новый начальник Виталий Валентинович Голубев на работу нынче не явится. По причине наличия у вышеозначенного Виталия Валентиновича вполне законного больничного листа. И не грипп, не бубонная чума, не холера скосила красавца-мужчину во цвете лет. Его жестоко и беспричинно до полусмерти отходила какая-то пигалица в магазине дамского белья «Грация», куда он завернул купить дочери презент на совершеннолетие. При большом скоплении возмущенных свидетелей.
– И будет он полный дурак, если не подаст на нее в суд, – резюмировала Полина Георгиевна, которая на добрый десяток лет была старше нового директора и уже заочно взяла над ним шефство. – Виданное ли дело, очки в золотой оправе прямо на лице у человека так помять, что как будто корова их жевала!
При этом завершающем аккорде молодежь заржала, как застоявшиеся казацкие кони, а вжавшаяся в колючий аспарагус Инночка пискнула:
– Так он в больнице?
– В какой, к черту, больнице, дома бодягу небось к синякам прикладывает!
– Новые очки покупает! Платиновые. Но с темными стеклами! – резвилась молодежь.
– Нет, ну почему у меня завсегда сердце радуется, когда простой человек какому-нибудь богатенькому Буратино в рыло двинет, а? – балагурили коллеги.
– А с чего ты решил, Женька, что пигалица эта самая – простой человек, а не кто-нибудь из наших, из так называемой интеллигенции? – Поставила вопрос ребром Полина.
– Полина Георгиевна, ну вы даете! Конечно, какая-нибудь работница обувной фабрики, ошалевшая от тамошних цен, или нянечка из детского садика. Ну не Инночка же наша рыло этому, как его, Виталию Валентиновичу расквасила!
Тут Инночка была вынуждена раскашляться и бежать в туалет, и жадно, затяжка за затяжкой, хватать сигаретный дым.
Рабочий день завершился нервозно, но Армагеддон местного масштаба предстоял дома: не сказать маме, что объект вчерашних насмешек, голливудского вида любитель абсолютно посторонних попок, и есть будущий Инночкин начальник, преступница не смогла.
– Господи, Нуся, ну почему ты без конца вляпываешься в дерьмо?
– Мама…
– Да, именно дерьмо! Чем тебе был не хорош Никита, с которым вы дружили в школе? Чем?
– Он постоянно поправлял штаны…
– Ну и что?
– На этом самом месте, мама! Это отвратительно!
– Зато теперь он профессор!
– Педагогики, – брякнула Инночка и тут же пожалела о сказанном: Капитолина Ивановна была педагогом с сорокалетним стажем, и намеки на халявность педагогического труда не терпела.
После трех литров слез, посвященных дочерней неблагодарности в частности и бестолковости вообще, а также шести таблеток валерьянки и двух (в качестве тяжелой артиллерии) – валидола воспитательный процесс был продолжен:
– А Славик? Твой бывший? Зачем нужно было выслеживать его с этой его блондинкой? Тем более что он все равно ее сразу же бросил!
– Но мама, я не выслеживала! Я застала их в нашей со Славиком постели, а на ней, к слову, был мой пеньюар…
– Который привез тебе из Франции Славик!
– Ты же сама моешь им плиту, я к этой дряни и не прикоснусь больше!
– А письма, Нуся? – вдруг совершенно спокойным голосом сказала мама. – Письма, которые ты получаешь пачками и перечитываешь в ванной? Письма, которые лежат в столе рядом с порнографией и этой гадостью? Ты связалась с зеком?
Ответить было нечего.
Глава 5
Она решила никуда не ходить. Так называемые «половые праздники» – двадцать третье февраля и восьмое марта – с подросткового возраста казались ей отвратительными по своей сути. В конторе большие надежды возлагались на грядущую пьянку с Терпилой (так конторская молодежь окрестила Виталия Валентиновича Голубева, директора, руководителя, отца-командира, можно сказать) во главе: ведь ничто так не сближает, как коллективное распитие горячительных напитков, правда? Сближаться ни с кем не хотелось.
Профигурировал бывший муж. Но Инночка охотно предпочла бы лесоповал и каменоломни в одном флаконе общению со Славиком. Собственно, какого дьявола она вообще поддерживает с ним отношения? Сашке он не нужен – ни он сам, ни его деньги. Мама в глубине души его презирает. Почему бы не послать его куда подальше, а, Инна Алексеевна? Наверно, она просто слишком ленива. Это ведь надо кричать, ругаться, закатывать истерики. А может, она просто его боится?
Она рассеянно рассматривала только что связанную половинку спинки свитера. Пальцы уже отваливаются. Ящик посмотреть? А с кем бы она вообще хотела провести вечер «международного женского дня»? Чего себя обманывать, очередное Генкино письмо не выходило из головы: прогулка по заснеженному сумрачному лесу в обществе ее свежеобученного терминатора представлялась достаточно безопасной, чтобы быть романтичной. Она вообще довольно часто последнее время думала о своем бывшем подчиненном, столь резко и неожиданно поменявшем их отношения. И уж если быть честной хотя бы с собой, поменявшем если и не жизнь, то ее отношение к жизни. Что интересно, давно уже отвыкшая от присутствия мужчины Инна Алексеевна рисовала в богатом своем воображении сцены, весьма далекие от откровенных: прогулки, разговоры, поступки. Короче, сплошная романтика и никакого секса. Возможно, этому способствовал общий тон Генкиных писем: