Ирина Владимирова – Две жизни – одна судьба (страница 1)

Ирина Владимирова

Две жизни – одна судьба

“Знаю все, что было, все, что будет,

знаю всю глухонемую тайну,

что на темном, на косноязычном

языке людском зовется – Жизнь”

/Марина Цветаева/

Глава первая

Перекресток судьбы номер раз…

“Наказание или подарок божий,

с кем ни сопоставлю и ни сравню:

знай – никто не ты и тобой не может,

быть тобой и близко никто не может,

я – губами, голосом, смехом, кожей —

никого другого не потерплю”

/Анна Сеничева/

Он…

Впервые после детства мы встретились, уже будучи студентами. Себя я чувствовал очень взрослым, повидавшим многое: служба в спецназе в 70-х годах прошлого века заставляла мальчишек мужать и мудреть быстро, а последний курс военного училища, количество часов налета выше нормы говорят сами за себя.

Ее же я узнал мгновенно, как только она появилась в зале этого небольшого студенческого кафе – все та же порывистость движений, все тот же слегка косящий взгляд ярких изумрудных глаз, летящие волосы, и все та же ненасытная, детская заинтересованность в окружающем мире: как будто он каждую следующую минуту становится другим и существует исключительно для нее.

Я даже не смог сразу окликнуть ее – горло перехватил спазм, в глазах защипало, я словно переместился намного лет назад, в тот яркий летний день, когда мы расстались. Конечно, мы были детьми… Но я уже тогда знал, что эта девочка – особенная, абсолютно непохожая на всех остальных и, что я буду любить ее всегда.

Признаюсь: когда машина, скрывшая ее в своем темном чреве и увозившая от меня, исчезла за поворотом, я убежал в нашу любимую лощину в забайкальской степи, упал в траву и разревелся совсем как маленький. Ревел, всхлипывая, вслух, размазывая слезы, слизывая их соль, горькую соль первой сердечной боли. Стыдился сам себя, и не мог остановиться – я ощущал себя брошенным, несчастным, у которого забрали самое дорогое сокровище, без которого трудно было вообразить свою дальнейшую жизнь. А ведь я не плакал даже, когда потерял то, что являлось предметом моей гордости и бесконечной зависти всей нашей ватаги: настоящий пистолет, про который папа сказал, что он американский. Конечно, из него нельзя было стрелять: это был охолощенный вариант оружия – так отец резюмировал после осмотра, и, кроме того, у него попросту был сломан курок. Поэтому папа, не смотря на громкие протесты мамы, разрешил мне оставить находку себе. Я его привел в порядок, очистил до блеска, соорудил самодельную кобуру. Можно вообразить мое вдохновение, когда я вел в атаку свой отряд, размахивая пистолетом, как настоящий командир. В кино видел… Так вот, я расстроился безумно, когда его потерял – мы обрыскали все степные просторы, в которых разворачивались наши баталии, да, где там…, не сыскать…, трава, заросли, дожди… Было очень обидно! Очень жалко! Но я ж не ревел! Хотя, если честно, хотелось поплакать от досады. Только в глубине души своим мальчишеским разумом я понимал, что это всего лишь железяка.

А тут не мог остановить слез…

До момента расставания я все равно до конца не осознавал, не предполагал, что эта девочка настолько дорога и нужна мне…

Наши родители дружили. Мой отец был начальником погранзаставы, а ее – председателем ближайшего колхоза.

Мы много времени проводили вместе: мне было предписано опекать ее на правах старшего. И, что удивительно, она своим присутствием меня не очень-то и напрягала: была веселой, не по годам разумной и выдумщицей, терпеливой была, не капризничала, слушалась меня.

Но впервые всерьез я обратил внимание на эту мелюзгу, когда с ней случилось ЧП. Если коротко, то она уселась задницей на торчащий из бревна гвоздь. Нет, не так! Гвоздище! В общем-то, мне до происшествия казалось, что она немножко передо мной выпендривается – прыгает, скачет по-всякому: туда – передом, обратно – не глядя, задом. Ну, и не рассчитала – уперлась пяткой в бревно, что лежало в конце двора, где ее папа гараж строил. И на ту беду из этого бревна торчал страшный гвоздь… Острием вверх.

Сначала никто ничего не понял: сидит ребенок на бревне и орет благим матом! Мама ее подбежала, схватила, потом стало понятно: сдернула ее с этого гвоздя – и хлынула кровища. Пока все суетились, пока моя мама бегала к нашему мотоциклу, он за оградой стоял (она была доктором, и у нее, естественно, всегда была с собой аптечка со средствами первой помощи), я подошел к девчонке, собираясь ее утешать, а она, увидела меня и – замолчала! Перестала орать, словно ее выключили – как сейчас вижу: губу закусила, на густых ресницах слезы висят, как маленькие бриллиантики, а глазищи, промытые слезами, зеленые-презеленые… И молчала потом все время, пока ее обрабатывали, и потом, когда уколы от столбняка делали, и потом, когда, притихшая, она сидела и листала книжку. Я проникся неимоверным уважением к соплячке, потому что не представлял, как бы сам-то я себя повел на ее месте, смог бы так же держаться? Ведь какую боль терпела…

И тогда я в нее влюбился.

Но это я позже осознал, конечно. Ей было пять, а мне шел девятый.

С тех пор началась наша пацанская дружба. А для меня – моя единственная любовь.

Когда мои друганы говорили: чего ты с ней возишься, она же малявка? Я по-взрослому отвечал, что она настоящий боец, и я с ней даже в разведку… Потом был один впечатляющий эпизод, который укрепил мое уважение еще больше. Мы в степи в войнушку играли, и откуда там взялась эта ржавая колючая проволока – одному богу степному, наверное, было известно, только именно моя разведчица на эту проволоку умудрилась напороться и разорвала коленку, нехило так разорвала. И вот не поверите: не пикнула! Пока шли к дому – след кровавый стелется по сырой траве, кажется, так в песне поется. Пока я неумело и неуклюже промывал ей рану. И главное, когда я ливанул в эту рану зеленкой. Молчала, как партизан. Тем более, что если бы родители увидели, мне стопудово было бы несдобровать – я старше, я ответственен.

Ну, в общем, от крови отмылись вояки, и все в зеленке и в бинтах, уселись на любимом сундуке в уголочке книжку читать. Потом, конечно, мне попало, но постфактум уже не так сильно.

Она ведь из-за меня в школу на целый год раньше пошла. Правда, все предпосылки у нее были: читать она научилась к четырем годам, и я, будучи во втором классе, читал хуже нее. По математике, особенно в задачках на логику, вообще фору любому могла дать. Мальчишки смирились с ее присутствием, и воспринимали ее так же как я – по-взрослому.

В общем, она во всем старалась не отставать от меня, и я, грешным делом, надеялся, что она тоже влюблена и тоже навсегда…

А потом случился тот самый худший день, когда мы разлучились. Как оказалось, на целую жизнь.

И даже тогда, когда я увидел ее в этом кафе, вновь обретая свою особенную девочку, я не знал, не мог предположить, что нам опять предстоит разлука, и опять на целую жизнь.

Я просто так обрадовался, увидев ее, что слова вымолвить не мог, прям, что называется: в зобу дыханье сперло… И только испугавшись, что она исчезнет, собрался с силами и окликнул ее.

– Сашка!

Мгновения – только голову повернуть на звук своего имени – ей хватило на узнавание меня (а ведь прошло не много не мало – пятнадцать лет, и, как видно было в зеркале, я очень изменился). Крутанувшись на каблуках, она резко стартанула и через секунду уже висела на мне, поднявшемся ей навстречу. В башке моей горячими толчками, в сердце вообще огненными иглами запульсировала кровь?… мысль?… А вдруг? Вдруг она тоже помнила обо мне все эти годы? Вдруг она тоже ждала и надеялась на чудо нашей встречи? А это ли не чудо?

Кто мог знать, что судьба забросит их семью аж сюда, и она поступит именно в этот универ, и зайдет именно сегодня именно в это невзрачное (“здесь самый лучший кофе в округе!”) кафе? Кому и в каком сне мог бы намечтаться тот факт, что я, умница и отличник, гордость школы, завалю экзамены, пойду служить, пройду эту школу выживания, и захочу связать свою судьбу с армией, а направят меня на учебу в летное училище именно в этот город? Все это вихрем пронеслось в голове, зародив хрупкую надежду: если столько пазлов сложилось, значит, неспроста, значит, кто-то решил, что нам обязательно надо встретиться…

После гибели моих родителей, связь между нашими семьями затухла: я несколько раз получал открытки от тети Ларисы, ее мамы, коротко отвечал, передавал приветы, обижался, что она сама не пишет, а сам написать не решался. Боялся получать не тот ответ… Когда же попал в армию, стало вообще не до писанины, да и туда, где я оказался, письма не доходили. След оборвался…

А она продолжала мне сниться, и в этих волшебных снах я видел ее взрослой, и сходил с ума от ее красоты, от нежности к ней и от дикой ревности: она далеко и она не со мной. Просыпаясь, я всякий раз, сдерживая свои чувства, говорил себе: только бы увидеть ее, только бы знать, что у нее все в порядке.

За эти короткие секунды, что я держал ее в объятиях, а она дрыгала ногами и что-то бормотала, болтаясь на моей шее, я успел запомнить навсегда запах ее волос и кожи, ощутить упругость тела, сохранить звуки красивого голоса. Она стала взрослой, и именно такой, как грезилась в снах-мечтах: удивительной, непохожей, девочкой-праздником, девочкой, какая случается в жизни раз…