Ирина Велембовская – Женщины (страница 41)
Он махнул рукой, надел ушанку и, горбатясь, пошел к двери.
…Визит к «новому» оказался нелегким. Тот слушал Володьку с непроницаемым лицом, сказал, что он один ничего не решает, будет разбирать бюро горкома. И душа у Володьки заныла.
— Ну, хорошо, — сказал секретарь. — Мы сообщим вам, когда бюро.
И Володька, осторожно прикрыв дверь, побежал по коридору.
Бюро горкома собралось в начале нового года. Володька привел с собой девушку, высокую, довольно крупную, с большими, взрослыми глазами. Лицо у нее было попорчено волнением, но все равно это лицо казалось слишком хорошим для грубого темного платка и черной телогрейки, которую выдали ей на заводе в качестве спецовки. Если бы откинуть сумрак этой одежды, с такой девушки можно бы написать и Марью Моревну, и Василису Прекрасную, и Снегурочку, что ли… Потому что лицо у девушки было белое, хорошее. Ему нужна была только улыбка. И вопреки всяким опасениям Володьке казалось, что, как только члены бюро увидят эту девушку, они ей так же поверят, как уже верил ей он сам.
— Садись, Саша, обождем, — сказал Володька.
Они сели на диванчике в коридоре. За дверьми уже шло заседание. Саша сняла варежки и поднесла к замерзшему лицу тонкие сахарные пальцы. Они казались чересчур белыми, оттененные чернотой стеганого рукава. Из-под платка упала на спину светлая коса чуть не в ладонь шириной, и Володьке показалось, что она обожгла ему руку.
— Ты, Саша, не бойся, — тихо сказал Володька, не глядя ей в глаза. — Если здесь не утвердят, мы ведь все равно… Ребята наши решили, что будешь с нами…
Саша кивнула головой и постаралась улыбнуться.
— Долго что-то, — виновато сказала она.
Володька томился ожиданием не меньше Саши. Когда дверь открылась и их позвали, он сразу вскочил.
Саша кивнула головой и постаралась улыбнуться.
— Долго что-то, — виновато сказала она.
Володька томился ожиданием не меньше Саши. Когда дверь открылась и их позвали, он сразу вскочил.
— Пошли! — И ему тут же пришлось взять Сашу за руку, потому что она, подойдя к двери, вдруг отступила шага два назад.
— Входите, товарищи, — сказал секретарь горкома. — Садитесь.
Саша села и в первый раз робко взглянула на секретаря. Он выглядел немолодо и сурово. От Володьки Саша уже знала его фамилию: Лучина. Знала, что он член партии, что в их городе он недавно.
Губы у Лучины были действительно узкие, поджатые. Но с признаком не хитрости, а сдержанности. Глаза его сидели глубоко под отчетливыми, будто гримером нарисованными бровями. У Лучины была худая, стянутая вышитым воротником шея, резкий подбородок и прямой, без всякого изъяна нос. Такие лица очень легко рисовать в профиль и трудно анфас.
Саша и Володька сидели близко от Лучины, и им слышно было, как приятно пахнет от него легким табаком. Саша, наверное, испугалась, что уж слишком ест глазами секретаря, и она перевела их на Ваню Козодоева. Но тут же вздрогнула, потому что он смотрел на нее недоверчиво, даже неприязненно, и совсем не хотел этого скрывать.
Лучина прочел Сашино заявление, потом рекомендацию, которую дал ей мастер цеха, старый член партии.
— Ну, попросим товарища Покровскую рассказать о себе, — заключил Лучина и повернулся к Саше.
Она молчала, только чуть-чуть беззвучно пошевелила губами. И Володька, будучи уже не в силах стерпеть ее пугающего молчания, сказал тихо:
— Ребята, ведь все написано. Видите, она…
— А без адвокатов нельзя? — перебил Ваня Козодоев.
Саша, видимо, поняла, что наступил такой момент, когда ей необходимо что-то сказать.
— Товарищи, пожалуйста, примите меня, — сказала она очень тихо, — если можно… Я буду все выполнять. И устав выучила и программу…
Она запнулась, и опять наступила пугающая тишина. И никто больше не смотрел на Сашу. Даже Лучина. Он, крепко сцепив пальцы и глядя в накрытый сукном стол, как будто выжидал.
— Ну что же, — сказал он наконец. — Ситуация сложная, и девушка ничего не скрывает…
— А как бы она, спрашивается, могла скрыть? — по-прежнему не глядя на Сашу, спросил Ваня Козодоев. — Мы бы все равно узнали. Только вот секретарь комитета на «Металлисте» ушами хлопает…
Это был большущий камень в Володькин огород, и он готов был тоже что-то кинуть Ване, но Лучина остановил его движением бровей.
— Насчет Мишукова потом поговорим. Сейчас речь о Покровской. Можем ли мы, учитывая изложенные в ее заявлении обстоятельства, утвердить решение первичной организации? Высказывайтесь, товарищи.
— Я считаю… — решительно начал Ваня, и Володька уже уловил в его голосе Сашин приговор.
— Может, мы тогда пойдем? — поспешно спросил он. — А вы уж тут решайте…
Лучина не успел ответить: без стука открылась дверь, и вошел человек, которого Володька никогда не видел в глаза, но которого Саша, судя по изобразившемуся на ее лице ужасу, знала. Это был еще сравнительно молодой, но каменно-грузный человек в бурой шинели без петлиц. Полы ее он распахнул, и виднелись синие диагоналевые галифе, уходящие в высокие начищенные сапоги. Левый бок гимнастерки весь был унизан всяческими значками: ворошиловский стрелок, ГТО, мопровский… На курчавой темной голове чуть набекрень сидела армейская фуражка без звездочки; в руке он держал кожаную полевую сумку; узкий ее ремешок был намотан на красный с мороза, могучий кулак.
— Разрешите взойти? — спросил он бодрым, певучим баритоном.
Саша вскочила, чтобы бежать, и Володька, ничего еще не понимая, все же успел поймать ее за черный ватный рукав. Тот, в синих галифе, подошел к столу и положил перед Лучиной листок бумаги, исписанный крупным, нажимистым почерком. Пока Лучина пробегал этот листок глазами, неожиданный посетитель прошел вперед, без приглашения сел на диван, по-хозяйски расставив ноги в начищенных сапогах, и положил возле себя фуражку и полевую сумку.
— Товарищ пришел, чтобы дать отвод, — сказал Лучина. — Я сейчас зачитаю.
Саша в трепете смотрела на секретаря. Он, резкобровый и дальнозоркий, отведя от себя листок, читал, подчеркивая голосом отсутствие знаков препинания:
— «Возражаю о приеме в ряды комсомола гражданки Покровской Александры как недостойной по причине биографии. Отец настоящий момент находится в заключении и состоят в переписке что несовместимо с советской девушкой…»
— «Которые крестьяне сидят с огнем…» — вдруг тихо сказал один из членов бюро, черненький Яша Липкин, студент пединститута.
— Ты что это мелешь?.. — тревожно спросил Ваня Козодоев и, недоумевая, посмотрел на окружающих.
Лучина поджал губы и усмехнулся. Дочитав все до конца, положил листок на стол.
— Дадим слово товарищу Гребенюку.
Гребенюк поднялся, камнеподобный, но красивый, бодрый. Слегка передернул шеей в тугом воротничке гимнастерки. Расстегнул свою полевую сумку, заглянул туда, будто собирался извлечь какой-то важный — документ, но снова застегнул ее и отложил.
— Так что тут много-то рассуждать?.. Я так считаю, в нашей стране добрых девчат и хлопцев пруд пруди. Зачем нам всякого, я извиняюсь, первого попавшего вовлекать в строительство социализма?
— В строительстве социализма участвует не только союзная молодежь, — спокойно прервал его Лучина. — Это — право каждого советского гражданина.
— А что ж я, не знаю?.. — уверенно сказал Гребенюк. — Пущай строят, но доверия им быть не должно. Такие нам могу́т и ножик в спину…
— Вы что ж, имеете в виду Покровскую? — спросил Лучина.
— А вполне возможно. Поскольку яблоко может от яблони далеко не покатиться. Надо быть начеку. Партия как нас учит?..
Лучина дал Гребенюку выговориться. Все слушали напряженно, и Гребенюк, отговорив, сел с сознанием, что произвел впечатление. Знаком он попросил стакан воды, как положено докладчику, выступавшему со сложным и важным докладом.
Володька Мишуков сидел какой-то оглушенный. Ему казалось, что челюсти у него свела судорога, и он беспомощно поглядел на Сашу. Она молчала. И вдруг по белым ее щекам одна за другой заспешили горошины слез. Она притиснула к вискам тонкие пальцы, как при сильной головной боли, и нагнулась к коленям, обтянутым старой клетчатой юбчонкой. Русая коса ее упала и коснулась пола.
И вдруг Лучина улыбнулся. Улыбнулся только глазами, прикусив нижнюю и без того узкую губу. Улыбка эта была неожиданной, необычной, как гром зимою или светлая ночь в сентябре. Кому-то она даже могла показаться слегка иронической, но Володька решил, что в этой улыбке Сашино спасение.
В бюро были две девушки с прядильной фабрики. Одна из них, повинуясь жесту Лучины, вскочила, обошла стол и налила Саше воды.
— Не плачь, — шепнула она. — Сейчас все разберем.
Тут и Володька опомнился окончательно и сказал жалобно-протестующе:
— Ребята, ну что же он зря треплется?.. Какой она может ножик в спину?.. Смехота прямо! И разве она за отца отвечает?
— Мишуков, сядь и закройся, — одернул его Ваня Козодоев. — Никто тебе слова не давал.
Володькино замечание опять подняло Гребенюка с места.
— А ты что ж думаешь, не отвечает? Вот если бы она сознательно оценивала, она бы обязана от такого отца вчистую отступиться. А она, понимаешь, письма пишет, гроши посылает.
— Раз дано право переписки, значит, можно и писать. Я так понимаю, — защищался Володька. — Вот если бы не дано…
Ища поддержки, он невольно оглянулся на Лучину. Но тот нахмурился, будто хотел сказать: не лезь вперед батьки в пекло.