Ирина Велембовская – Женщины (страница 27)
— Не думая один гусь живет. Павел, он есть Павел. А я, товарищ старший мастер, — Ларион. Как-нибудь уж Варя не спутает, разберется, который нужен.
Варин крестный не сразу нашел, что ответить.
— Кабы вы, как бирюки, в лесу жили, — сказал он хмуро, — тогда бы дело ваше. А то кругом люди, и время такое… О другой бабе я бы и толковать не стал, а Варькино имя дорого стоит. У мужниной родни она, может, и за человека не шла, а на работе-то вон какой орлицей обернулась!..
Ларион решительно тряхнул головой.
— Вот и я рассудил: пить, так уж от полной чары!
Он и сам не знал, откуда взялись у него такие бойкие слова.
Стал сходить снег, и тронулась река. Теперь Ларион пробирался к Вариному дому улицей: берегом было уже не пройти. Он выжидал, когда задремлют дома, погаснут неяркие огни. Ему казалось, что его никто не видит в апрельской сырой темноте. На это надеялась и Варя: пусть себе говорят, а поймать — никто не поймал.
Но однажды под утро, когда провожала Лариона, Варя вдруг увидела у своих ворот свекровь. Старуха, вся в черном, стояла у бревенчатого заплота, почти сливаясь с его чернотой.
— Поймала-таки я тебя!.. — сказала она, пришептывая и со слезой. — Ну погоди, скоро ты кровавой слезой умоешься! Затрещит твоя головушка!.. Павлушка тебе такое дело не простит!
Варя молчала.
— Сова ты ночная! — сказала она наконец злым шепотом. — Углядела! Тебе помирать пора, а ты ходишь, в чужие окошки заглядываешь. Думаешь, напугала ты меня?
Потом Варя заперлась в избе и уже не легла, а все думала: что же это за угроза у свекрови: «
Мать плохо Пашку знает: он простит. Ведь она же ему прощала! Только нужно ли ей прощение? Взять бы девчонку и уехать куда-нибудь с Ларькой… А завод? Тут она человек. Как знать, не такою ли полюбил ее Ларион, какой увидел возле себя в цехе? Она работу свою знает, через всю ее трудность и тяжесть она припала к ней душой. Найдет ли она себе другое, такое же кровное дело?
С Пашкой их теперь не разведут… Не прежнее время, когда после первой ругачки можно было врозь. Прошлым летом рабочих собирали после смены и читали им новый закон. Теперь можно было любить только одного, а на другого не заглядываться, если не хочешь воевать с законом. Вот если ты не замужем, то воля твоя, люби хоть каждого, но денежек на детей не ищи и отца им не будет. Варе тогда весь этот закон был ни к чему. И она даже шутила: «Ну, бабы, теперь ваши мужики не убегут, прищемили им хвосты!..» Знала ли тогда Варя, что судьба бросит ей в сердце Лариона?..
Утром Варя пошла к свекрови.
— Мамаша, — сказала она, не глядя старухе в глаза. — Вы не серчайте… Скажите: есть чего от Павла?
Старуха заметалась, закричала, плача:
— Сучонка ты проклятая! Хочешь, чтобы все обошлось, ноги́ этого… твоего любезника чтобы в дому не было!
— Скажи: что Павел написал? — угрюмо наступала Варя.
Старуха вдруг сдалась. Будто обессилев от крика, сказала уже совсем тихо:
— Этими днями должен быть… Не рушь семью, Варвара. У Павлушки, чуешь, две пули из нутра вынули…
Варя молчала.
— «Не рушь»!.. — повторила она наконец. — Пашка простит, так ты, пока жива, попрекать будешь.
— Не буду, — коротко обещала старуха. — Сами не святые…
Варе нечего сейчас было сказать свекрови. Неожиданное, хотя и скупое тепло, пришедшее после шести лет холодной неприязни, насторожило ее, сбило с толку. В голове мелькало: почему же Пашка матери письмо прислал, а не ей? Или ее последнее письмо к нему было больно сдержанное, без обычной ласковой обстоятельности, и Пашка почувствовал, что не так-то уж она его тут ждет?
Варя попыталась, себе представить, как же все это будет: на станции прогудит паровоз, а через минут десять застучат сапоги по деревянному настилу двора, и почти неслышно откроется дверь. Она помнила: у Пашки были кошачьи шаги, и он норовил всегда подойти неожиданно сзади и схватить не больно, но озорно. Варя все еще не могла себе представить его в шинели, а видела в синей пиджачной паре поверх белой рубахи, в заломленном набок мягком картузе. «Две пули из нутра вынули…» Где же они были, пули эти?..
Еще невольно вспомнилось, как в первый год после их свадьбы случилась на улице драка. Пашка влез сначала не всерьез, а потом вдруг вызверился и стал бить не глядя… Когда и его сшибли, Варя кинулась, ухватилась за ремень, оттащила в сторону. А Пашка утер кровь и опять полез, засучивая рукава испятнанной кровью рубашки.
И вот так теперь он может броситься на Лариона, бить, не соображая куда. Варе показалось, что она уже видит Ларионово бледное лицо с горьким изломом бровей, видит его бессильно повисшую беспалую руку, с которой каплями стекает его кровь… Нет уж, если Пашка только тронет Лариона, тогда уж точно ей с Пашкой не бывать. А если не тронет?
— Ну, я пойду, мамаша, — очнувшись, тихо сказала Варя. — А вы все же показали бы мне Павлово письмо.
Ей хотелось увериться, что Пашка еще ничего не знает и что есть время, чтобы как-то защитить Лариона.
…Знал ли Павел Жданов что-то или еще не знал ничего, он стоял на пороге своего дома, счастливый, краснощекий. Глаза его ликовали, и выпитое еще по пути вино играло в нем.
— Дорогая моя жена Варя!.. — начал он радостно и торопливо. — Милая моя дочка Маргарита!..
Варе не нужно было притворяться: когда она увидела Пашку, она поняла, как много значит, что он, а не другой был ее первым, и с ним, а не с другим пережито так много и плохого и хорошего, без чего, наверное, не бывает ни у кого. Собаку не прогоняют, если она прижилась во дворе, как бы брехлива и бестолкова она ни была. А тут был муж, которого когда-то любила, которого ревновала… Вспомнилась та ночь в лесу и Пашка, который косил для любовницы. Как Варя тогда билась за Пашку!.. И вот он теперь стоит перед ней, провоевавший почти два года, но по виду мало изменившийся, все такой же фартовый, кудрявый, в свеженькой шинельке с черными погонами, в наваксенных сапогах. Распахнутая пола открывает яркий рыжий ремень, солнечную медальку на груди. А возле ног лежат на полу большой грудой тяжелые, увязанные толстой веревкой солдатские чемоданы, вещмешки…
— Это еще не все тут. Багажом идет… Одену, обую вас, как кукол!
Варя зарыдала. Только сейчас она поняла, что жила все это время, как натянутая струна, и себе не хотела в том признаться. И она сразу выплакала столько слез, что хоть неси на коромысле. Все изготовленные к Пашкиному приезду слова: «Я своей голове сама хозяйка», «По два раза я ничего не решаю», «От тебя старые обиды не остыли, новых наживать не хочу…» — все это рассыпалось, как плохо снизанные бусы.
А Пашка, скинув шинель, тут же бросился развязывать свои чемоданы. На стол, на лавки легли куски немецкого трофейного голубого сукна, шелковые кофты, юбки из бархата, туфли на высоком подборе.
— И денег у меня много, Варька!..
Он обхватил ее за шею, и Варя, против воли отвечая на его поцелуи, с ужасом поняла, что она уж теперь знает другие губы и другие руки, другой запах тела, волос… Это невозможно спутать, забыть, поменять местами.
— Ой, Паша!.. — только и могла сказать она.
И тут оба увидели свекровь. Та повисла на сыне, плача ему в плечо.
— Как ждали-то мы тебя! — говорила старуха, не отпуская Пашку. — Гляди, девочка-то какая выросла, Моричка-то!.. А жизнь-то какая, сынушка!
Пашка вдруг отодвинул мать и шагнул опять к Варе.
— Варька, чего с тобой? Ты болеешь?..
Свекровь в страхе кинула взгляд на черное Варино лицо.
— Да она тут без тебя изробилась вчистую!.. Железо ее, бедную, одолело, — поспешно сказала она и стала между ними, будто хотела загородить собой Варю, спрятать хоть в эту минуту от Пашки.
Наверное, было бы лучше, если свекровь тут же все и рассказала. Тогда бы все и решилось. А теперь Варе ничего не осталось, как встать и подойти к мужу, бы помочь ему раздеться.
Она подняла с пола брошенную им шинель и повесила за печью, туда, куда вешала всегда Ларионов прожженный пиджак. Когда же вышла из-за печи, увидела, как четырехлетняя Морька, еще не понимая, что Пашка — отец, ласково глядит на него и на привезенные им гостинцы, тянет руку, чтобы поймать Пашку за подол гимнастерки.
— Что она у тебя говорит плохо? — спросил Пашка, наклоняясь к дочери. — Погодите, у меня конфеты где-то есть. Мармеладен называется. Нам их в госпитале наместо сахару. На-ка, Моря!
Варя встретилась взглядом со свекровью. Та будто еще раз спрашивала: «Будешь любить его? Тогда не скажу…» И Варя опустила глаза.
Часа не прошло, в избе стало тесно: в поселке двадцать домов одних только Ждановых, ближней и дальней Пашкиной родни. И все, конечно, знают… Варя понимала: их бы полная воля, они бы ее вместе с Ларионом затоптали совсем, с грязью бы сровняли. А сейчас пришли и пока молчат, даже улыбаются ей, хвалят ее перед мужем, какая она золотая работница.
— Пора ей черноту-то отмывать! — самодовольно сказал Пашка. — У нее теперь муж дома. Хватит, поигралась в эти железки.
Родня разглядывала богатые Пашкины трофеи, пробовали примерить и на себя кое-что. Свекровь топила печь, пекла на скорую руку пресные лепешки. Пашка ножиком резал консервные банки, выковыривал из них розовую колбасу. Потихоньку сказал Варе: