Ирина Велембовская – Женщины (страница 18)

«Здравствуй, Аленький! — писал Женька. — Как жизнь, работа? Как даются науки? Вижу тебя, склоненную над тетрадкой в «тиши» общежития. Перо скрипит, пальцы, конечно, в чернилах, на носу пот проступает от серьезности… Трудно, малыш, понимаю!

Что пишут из твоих «Гусят» или «Поросят», как их там?.. Маленький Ягодкин здоров? Что касается меня, то я в норме, хотя в первый раз в жизни тоскую. Запустил даже кастровскую бороду, и видик у меня тот!.. Прошу, Аленький, узнай, как там мать… Хотел я ей написать, но пока не решаюсь. Пусть уж страсти улягутся…»

Строчки поплыли, Екатерина Тимофеевна сжала и без того мятый конверт.

— Вот, — уже мягче сказала Дуська, — вот видишь, Катя… А письмо-то отдай, я его Альке перешлю.

— Погоди, — тихо отозвалась Екатерина Тимофеевна. — Надо это все как-то… Ты мне оставь адрес, я сама напишу…

Дуська ушла, а Екатерина Тимофеевна долго еще сидела, подперев кулаком отяжелевшую голову.

Потом она встала, отворила окошко. День был совсем голубой, свет мягко бил по глазам, воздух плыл и нес с собой запах взрезанного арбуза и еще чего-то влажно-сладкого, непривычного после холодной зимы.

Стоя под этим потоком весны, Екатерина Тимофеевна напряженно думала о том, как ей себя побороть, укротить, загнать в самый дальний угол души свое смятение, свою боязнь, свое растревоженное самолюбие. И она чувствовала, что слабеет в борьбе с самой собой.

— Господи! — сказала неверующая Екатерина Тимофеевна.

В середине мая Дуська провожала Екатерину Тимофеевну на вокзал.

— К моим зайди. От Алькиного дома наискосок через улицу. Гостинцев бы послать, да ты как-то вдруг… Матери вот десятку передай, пусть не обижается: к троице сама соберусь. — И Дуська потянула из сумочки деньги, а с ними и платок, готовая, как видно, заплакать. — Ну, счастливо тебе, Катя!

— Спасибо, — сказала Екатерина Тимофеевна, — спасибо тебе. Вернусь, тогда…

Она хотела еще сказать, что им бы опять следовало дружить, не сторониться друг дружки. Она даже чувствовала себя в эти минуты виноватой, что тогда, восемь лет назад, легко отступила, не билась за Дуську до последнего… Но объяснять было уже некогда: вагон трогался.

Екатерина Тимофеевна села у окна.

…На рассвете паровоз окутал паром маленькую станцию. Вдоль путей била молодая, ясная трава. Прямо за станцией лежало поле, черное, перебуровленное плугами. Над ним кружились и неторопливо опускались грачи, слетая с черных мохнатых гнезд, свитых на березах вдоль большака.

Екатерину Тимофеевну подвез какой-то колхозник на порожней тележке. Она не без проворства заскочила на грядку: так ли еще, бывало, прыгала она к отцу на воз с травой!..

Из-под колес летела жирная, успевшая отойти на утреннем солнце земля. Тарахтела тележка, пахло конем, нагревшимся в беге. Поехали полем, потом зеленым яром, в котором стояла талая вода и с черного, мягкого дна тянулись тонкие нити трав. Потом поднялись на взгорок, весь в белых крапинках первых цветов, и глазам открылась даль, уже теплая, со всеми запахами поля, молодой ореховой засеки, с ворчанием разбухшего ключа, с белизной черемухи и мельканием стрижей. Впереди была деревня…

Ларион и Варвара

Это был Варварин день — 17 декабря. «Пришла Варюха — береги нос и ухо». Но по здешним, уральским местам это еще был не мороз — всего двадцать ниже нуля. Ночи были светлые, ослепительные от сыпучего снега. Полный месяц висел высоко в стальном небе, но его спокойный, холодный свет доходил даже в самый узкий заметеленный проулок. Отчетливо виден был каждый кол в ограде, каждое накрепко схваченное морозом деревце. Высвечивалась хитрая резьба карнизов, опушенных снегом.

Первые огни зажигались рано, задолго до рассвета. Чуть заметные, волокнистые дымки над трубами потянулись к серому, густеющему небу. Месяца не стало видно; потом проревел одинокий заводской гудок за час до конца ночной смены, и звук его ушел за ледяную гладь реки, за белые горы.

Варя Жданова вернулась в свою нахолодавшую избу, скинула перепачканный железом ватник, метнула под лавку дырявые рукавицы. И сразу подступила к печи. Еще по дороге домой прихватила от соседки горячих углей в ведре: спички теперь берегли, как глаз. Последний раз их, помнится, выдали летом, когда наши брали Минск.

…Плясал огонь в печи, бросая красные тени на белый, скобленый пол; теплел выбеленный печной щит, стреляли черные палочки угольков и с шипом падали в большой чугун с водой. Дремавшая на лавке кошка отняла мордочку от поджатых лап — в избе теплело. И Варя, плеснув в таз воды из чугуна, разделась до рубахи. Чтобы отмыть липкую заводскую копоть, зачерпнула густого щелока: мыло тоже берегла для своей четырехлетней девочки и постирать нижнее. Долго терла лицо и руки, до густой красноты.

Потом распустила косу, прочесала ее гребнем, перекинув на грудь. Что-то сечься стал могучий черный Варин волос. А ведь всего шел ей двадцать пятый год. Этак-то к бабьему веку и вовсе облысеть можно.

Сегодня Варя была именинница… Вот уж третьи именины встречала без мужа. И четвертые — без пирогов и без браги. Жару в печи загреблось много, а нету ни гуся, ни даже петуха, чтобы запечь. Только маленький чугунок постного супа. Варя усмехнулась своим мыслям: «Гуся тебе!.. И так хороша будешь». И потянулась, чтобы взять со стены коромысло.

Вода была не далеко, тут же, за огородом. От маленькой баньки шла тропка под берег. Там синела прорубь и валялся железный ломок — колоть лед, если за ночь сильно прихватит.

Натаскать воды — дело получасовое. А вот три сажени дров еще оставались в лесу и мучили Варю. Сегодня, хоть и была именинница, решила, что все равно пойдет: надо же с этим кончать. Прошлый раз, когда ходила с санками в лес, заметила свежий след возле своей поленницы и увидела, что кто-то у нее дров увез порядком. Домой шла, сшибая примерзающие к щекам слезы.

— Ты бы подоле канителилась! — заметила ей свекровь, когда Варя зашла пожаловаться на свою беду. — У людей все дрова давно в ограде.

— Ведь я роблю, мамаша!..

Со свекровью у Вари давно уже ладу не было. Спасибо и на том, что хоть брала к себе девочку, когда Варе нужно было на смену. Вот и сегодня Варя пришла, чтобы взять домой свою Морьку, а свекровь, почти не обернувшись, бросила:

— С именинницей тебя, Варвара. Дарить, сама знаешь, нечем.

…Все же день этот не обошелся без подарка: зашла старая Варина подружка Кланя, сторожиха из заводского общежития. Принесла початый кусочек розового земляничного мыла в бумажке и полстакана соли-каменки. Очень дорогой по тем временам подарок.

Сели пить чай с мороженой ягодой, потом достали карты. Варя опять завела разговор про дрова.

— Да брось-ка ты жилы свои тянуть! — посоветовала Кланя, раскидывая на трефовую. — Желаешь, так я тебе мужика какого-нибудь пошлю. Он тебе за ведро картошек разом все дрова выдернет. У меня их, мужиков-то, теперь полно общежитие.

— Да будь они неладны! — махнула рукой Варя. Но все-таки спросила: — Откуда они взялись, мужики твои?

— Трудовая мобилизация, чуешь. Которые по здоровью для фронта не подходят. Ой, Варька, больно баская карта тебе легла!

Варя вспомнила, что действительно на прошлой неделе, когда возвращалась вечером со смены, видела у станции толпу приезжего народа с сундучками, с мешками на плечах. Кто-то громко выкрикивал фамилии по списку.

— Мужики, в общем, не особенно приглядистые, — продолжала Кланя, опуская поверх туза черную десятку. — Но вот один парень есть, так тот, Варька, очень даже ничего!..

— Что карты-то говорят? — пропустив это мимо ушей, опять спросила Варя.

— Да вот сейчас опять вроде пустота какая-то…

— Это правильно… Пустота.

— Разве ж Пашка не пишет?

— После Ноябрьской было письмо.

— Ну вот, а ты говоришь, пустота! Кинуть, что ль, еще?

Ходики, чиненные не раз, отсчитывали время. Девочка забралась Варе на руки, легла на плечо и дремала. Девочка была маленькая, легонькая, и мать по старой привычке тихонько покачивала ее. А за окнами что-то метелило, снег стучал в стекло.

— Так говоришь, не ходить нонче в лес, Клань?.. — спросила Варя товарку.

— Понятно, не ходи. Что ты, мерин: эку тягу на себе каждый раз прешь!

…День сошел. Над Вариным огородом опять повис месяц, но на него набежали серые, как дымки, облачка. К ночи метель унялась, и воздух как будто слегка отсырел. Зима щадила тех, у кого дрова были еще в лесу.

Когда ходики показали десять, Варя стала собираться на смену. Достала рабочую одежду: черный ватник, тяжелые ботинки, рукавицы. Надела шубейку на свою Морьку, скребнула замерзшим засовом, навесила на избу замок и положила ключ под старую, рассыпавшуюся на морозе бочку. Дом остался один, темный, накрытый большой снежной шапкой.

Кончился Варварин день, день именин.

…«Мужик», посланный Кланей, пришел в воскресенье и постучал в замерзшее Варино окно. На нем был серый новый ватник и большая мохнатая шапка. Из-под рыжих лисьих косм глядели светлые, какие-то нездешние глаза. Лицо было желтоватое, и даже мороз его не подрумянил.

Он вошел и снял шапку с коротко остриженной головы. Варя указала ему сесть на лавку, а сама стала, прислонясь к печи, сложив под грудью голые по локоть, тонкие, сильные руки. Ранний посетитель застал ее еще не прибранную: коса бежала по нижней кофтенке, над черными валенками белели голые ноги.