Ирина Успенская – Сумрачный дар (страница 8)
Дайм покинул постоялый двор с первыми лучами солнца. В этот раз он путешествовал инкогнито: потрепанная дорожная куртка, тощая седельная сумка и недорогая шпага на поясе — ни дать ни взять безземельный шер, едущий наниматься в королевскую гвардию. Даже характерный горбатый нос, сросшиеся брови и бирюзовый цвет глаз он временно заменил на что-то непримечательно-южное.
Пока селяне не успели заполонить Юго-западный тракт повозками, пылью и суетой, Дайм ехал не спеша, наслаждаясь птичьим гомоном и запахами едва проснувшегося леса. Для полного счастья не хватало лишь одного — запаха только что прошедшей грозы. Почему именно грозы, Дайм бы не смог сказать при всем желании. И почему несколько последних ночей ему снится гроза — тоже. Разве что списать сны на предчувствие бури, ожидающей его в Суарде…
Свою бурю он уже пережил. Высказал Люкресу все, что думает о его политических играх, вызвал его на дуэль, еще немного — и убил бы единственного из братьев, кто видел в нем человека, а не цепного пса. Остановил его император. Всего тремя словами: «Я так решил».
Единственное, что мог сделать Дайм — это склонить голову и ответить: «Как прикажете, ваше всемогущество».
Ни слова против. Ни слова, ни жеста, ни мысли. Император всегда прав, воля императора — закон. Для Дайма — безусловный, не терпящий ни вопросов, ни даже тени несогласия.
От ослепительной вспышки боли Дайм поморщился: печать верности напоминала, что думать об императоре и его воле следует исключительно с благоговейным восхищением. И любовью. Искренней любовью. Если, конечно же, Дайм не хочет валяться где-нибудь в придорожной канаве мозгами наружу.
Так что он десять раз повторил про себя умну отрешения, привычно пожелал отцу жить вечно и никогда не страдать чирьями на высочайшей заднице. Помогло. Печать успокоилась, боль отступила, и жизнь снова стала прекрасна. Вот уж чему Дайма выучила служба, так это умению радоваться тому, что имеешь. Когда в любой момент можешь потерять все и влипнуть так, что смерть покажется счастьем — хочешь или нет, а начинаешь ценить птичье пение, рассветы и улыбки прекрасных дам.
Улыбки, но не прикосновения. Что ж, и на том спасибо.
Криво усмехнувшись, Дайм подтянул новенькую лайковую перчатку. Гладко-черную, палаческую. Такие перчатки он носил всегда, не снимая даже на свиданиях с дамами — императорский бастард должен иметь яркую придурь и давать пищу слухам, иначе слухи сожрут его сами.
Подумать обычное «подавятся!» Дайм не успел, его внимание привлекло шуршание в придорожных кустах и резкий «запах» деревенского идиотизма и жадности. Боевое заклинание само собой запульсировало в ладони, но Дайм погасил его: много чести разбойничкам, ради них портить перчатки. Ни арбалетов, ни мечей у них не было, лишь самодельный лук и дубины. Выдержки тоже не оказалось: стрела просвистела в локте слева и поразила ежевичник на обочине.
— Вылезайте, почтенные. Бить не буду.
Приглашение Дайм сопроводил магическим приказом — лиловые нити потянули ничего не понимающих парней на дорогу. Все четверо щеголяли деревянными сабо, домоткаными рубахами и прическами под горшок.
— Э… утречка вам, почтенный. — Самым храбрым оказался горе-разбойник с физиономией записного плута.
— И вам не хворать, — отозвался Дайм. — Что ж вы, юноши, потеряли в кустах? Малина не поспела.
— Да, эта… с лошади-то слазьте.
Шутник недовольно всхрапнул и скосил на деревенщину хищный лиловый глаз: он терпеть не мог, когда невежды обзывали его лошадью.
— Зачем? — зануднейшим тоном поинтересовался Дайм и погладил редкое, умнейшее и красивейшее существо по белоснежной шее.
А заодно прощупал детинушек на предмет сюрпризов от поклонников его обаяния. Навскидку Дайм бы назвал четверых принцев крови, десяток герцогов и пару дюжин графов, с удовольствием одаривших его заговоренным болтом в спину или отравленной колючкой в сапог. О честном клинке в живот сиятельные шеры разве что видели горячие сны.
— Дык эта, — почесав дубиной грязную пятку, пояснил здоровяк с глазами больной коровы. — Нас четверо, а вы один, почтенный. Делиться надо.
— Делиться? О, какие прогрессивные идеи у вашего папаши, почтенный.
Здоровяк насупился, пожевал губами и буркнул что-то неразборчивое в защиту нецензурно обруганного папаши.
— Слазьте по-хорошему! — пришел ему на помощь плут.
— Ага, слазьте, пока мы добрые! — поддержал его самый мелкий.
Лучник-мазила молча прятался за спинами дружков, пытаясь строить зверскую рожу и подрагивая подбородком. От всех четверых разило дурью, ленью и злобой.
Дайм расслабился. Подарочков нет, дурь у разбойничков своя: наслушались в кабаке баек о сладкой вольной жизни и удрали от своих коров или кого они там пасли. Спрятав ухмылку, Дайм покачал головой и одарил живописную группу укоризненным взглядом.
— И не совестно вам? Может, у меня, кроме этого благородного животного, ничего и нет. Ограбите, придется и мне в разбойники идти.
— Вы зубы-то не заговаривайте… Кошель или жизнь! — почуяв слабину, пошли в наступление парни, для храбрости подпихивая друг друга в бока. — Слазьте уж…
Дайм не выдержал и рассмеялся, чем поверг молодцов в замешательство. Они уставились на странного путника, лучник даже пригнулся на всякий случай.
— Ай, как нехорошо! — отсмеявшись, продолжил Дайм. — Вам мамки не говорили, что тракт — место опасное, тут деток обидеть могут? Ну-ка, бегом по домам, да передайте папашам, чтоб не пожалели вам вожжей!
Для пробуждения здравого смысла в твердых головах Дайм не ограничился словами. Небольшая иллюзия, и вместо веселого шера перед парнями предстало нечто среднее между демоном Ургаша и деревенским старостой: их страхи сами подарили мороку облик. Тварь приподнялась в седле, оскалилась:
— Домой, быстро! И чтобы никогда! У-у! Догоню-у!
Хруст веток, топот и сдавленное проклятие врезавшегося в дуб лучника послужили Дайму ответом. В пыли остались валяться дубинки и неуклюжий лук, в ежевике образовалась брешь, будто с тракта ломилось в лес стадо кабанов. Презрительно фыркнув, Шутник скосил глаз на смеющегося Дайма. Мол, если нам не надо в Суард, я чую неподалеку отличное озерцо, поплаваем!
— Я не против искупаться, но у нас служба, дружище. Вперед!
Так и не тронув поводья, Дайм снова занялся разглядыванием изумительной красоты пейзажей. Юго-западный тракт был знаком Шутнику до последнего камня, как и все дороги империи Фьонабер: полковнику Магбезопасности кабинетная работа только снится. За три десятка лет службы Дайм изъездил все Семь Королевств вдоль и поперек, донося до шеров волю императора — не ту, что читают на храмовых площадях герольды и печатают на первых страницах газеты, а намеки, рекомендации и мягкие просьбы. А чтобы намеки не прошли мимо ушей подданных, на должность Тихого Голоса император поставил собственного бастарда, светлого шера второй категории.
Высокая честь на взгляд вельмож и министров. Чересчур высокая — по мнению двух старших кронпринцев, могущих похвалиться Цветными грамотами только условной категории. Очень разумное и практичное решение с точки зрения младшего кронпринца, Люкреса. А мнения Дайма на этот счет никто и не спрашивал, и сам он его не высказывал. Толку-то! Император сказал — надо, тут и диспуту конец.
Будь его воля, Дайм никогда бы не попадался августейшему отцу на глаза, а Магбезопасности боялся бы издали, как все нормальные люди. Отучился бы в Магадемии, получил скромную третью категорию, вернулся в родную глушь и женился на дочери соседнего барона. Но, как любит говорить его всемогущество, шер предполагает, а император располагает.
Почувствовав хмурые мысли хозяина, Шутник вопросительно фыркнул.
— Все отлично, приятель! — Дайм ласково потрепал четвероногого друга по холке. — Давай-ка быстрее, дела не ждут.
Этот визит в Суард обещал быть непростым: там, где замешаны темные шеры, просто не бывает. Но тем интереснее игра! Тем более что по некоторым данным именно в Валанте у него есть шанс найти то, за чем он охотится уже двадцать лет. То, за что император обещал ему свободу и весь мир в придачу.
Мир, да кому он нужен, весь мир?! Шис с ним, пусть живет. Дайму будет достаточно освободиться от печати, жениться на Ристане и наконец-то натянуть нос проклятому Бастерхази!
Древняя столица Валанты больше шести сотен лет не знала ни войн, ни мятежей. Чистые широкие улицы Старого города зеленели кипарисами и померанцами, платанами и можжевельником, благоухали тимьяном и гибискусом. Каждый раз, приезжая в Суард, Дайм не отказывал себе в удовольствии полюбоваться фонтанами и словно игрушечными площадями, выложенными яркой мозаикой.
Во дворец он зашел с черного хода, под пеленой невидимости: изображать светского хлыща и тонуть в болоте придворной любезности можно будет позже. Показался он лишь лейтенанту лейб-гвардии, проверяющему посты.
— Полковник! — Лейтенант вытянулся во фрунт и отдал честь.
— Светлого дня. Доложите его величеству, что Тихий Голос императора просит аудиенции завтра утром. А это отнесите ее высочеству. — Дайм подал лейтенанту темно-алую розу.