Ирина Успенская – Сумрачный дар (страница 44)
О боги, что это?.. Что он сделал? И как она могла опять все упустить, как же теперь… Каетано останется один? А Энрике, полковник Дюбрайн с него голову снимет за то, что упустил и не предотвратил… и где они находятся, почему Шу сама чувствует себя призраком?..
— Куда вы… меня?.. — задыхаясь в тяжелом и густом подобии воздуха, спросила она у кошмарного огненного призрака. Вот так, наверное, и выглядит Бездна.
— Я же сказал — домой, — отозвался гул пламени, и в этом гуле ей послышалось насмешливое торжество.
«Вот так и попадаются доверчивые нежные фиалки, — подумала Шу, прижимаясь к шее химеры, сквозь тьму и огонь летящей в неизвестность. — Но ты рано радуешься, темный шер Бастерхази. Посмотрим, как тебе придется по вкусу не нежная и не доверчивая Аномалия! И что останется от твоего, ширхаб тебя нюхай, дома!»
Глава 26
Мертвые птицы и живые слоны
К тому моменту, как Дайм выиграл у султана партию в хатрандж и добрался до гостевых покоев дворца, он перебрал сто двенадцать способов убийства проклятого темного шера. Последний из них он чуть было не использовал на доверенном султанском слуге, вздумавшем перед самыми дверьми осведомиться, не желает ли драгоценный гость чего-нибудь еще — вина, наложниц, музыки?..
Гость желал. Еще как желал! Долго, со вкусом испытывать на Бастерхази все те неизящные устройства из дворцовых подвалов, которыми вчера хвастался султан. Интересно, долго бы Хиссов сын выдержал «железную деву»?
— Вон, — в высшей степени ровно и спокойно велел Дайм слуге.
Тот осекся на полуслове, икнул и попятился, не забывая мелко кланяться.
Возможно, завтра такое неподобающее витиеватому Востоку поведение и скажется на и сложных переговорах с султаном, но сейчас Дайму было плевать.
— Бастерхази! — рявкнул он в зеркало, едва захлопнув за собой дверь и на ходу активируя систему безопасности: султану не нужно знать, каким из ста двенадцати способов Дайм будет убивать темную сволочь.
— Дюбрайн, — откликнулся Бастерхази раньше, чем туман в зеркале рассеялся и показал самого темного шера.
Лощеный красавец нагло ухмыльнулся Дайму поверх бокала. Слышался шорох прибоя, парящие вокруг светлячки освещали самого Бастерхази, сидящего в плетеном кресле, и какие-то заросшие ночными цветами скалы за его спиной. Что это за место, Дайма не интересовало. Да что там, он не успел даже толком разглядеть Бастерхази — без лишних слов бросил в него все сто двенадцать «убийств», сжатых в один ментальный удар.
Дзынь.
«Кирдык зеркалу», — с тенью сожаления подумал Дайм…
— С ума сошел, ублюдок!.. Ты!.. — тут же послышалось из покрывшегося сетью мелких трещинок зеркала.
«Не кирдык. Умели раньше делать».
Хриплые ругательства Бастерхази звучали слаще самых изысканных песен самых прекрасных султанских наложниц. Правда, Дайм не был уверен в том, чему радуется больше — что достал Бастерхази или что не убил его. Все же он бы предпочел сделать это лично и не так быстро. Видимо, заразился от султана изысками.
Хотя, несомненно, покрытый пятнами вина, крови и какой-то мерзкого вида плесени, вытаскивающий осколки из рук Бастерхази уже тешил его эстетическое чувство.
— С ума сошел один темный шисов дысс, если думал остаться безнаказанным, — тем же ядовито-сладким тоном, которым султан объяснял очередному заговорщику его ошибки, парировал Дайм. — Мы с тобой договорились, как разумные шеры, до совершеннолетия не трогать Аномалию. Но ты, видимо, решил, что если я в Сашмире, то ты можешь творить что угодно, и тебе за это ничего не будет.
Очередная тирада Бастерхази кроме фольклорных выражений содержала мысль «сначала бить, потом разбираться — в этом все светлые». Отчасти правильную мысль. Именно так и учил Парьен: сначала бить, потом разбираться, иначе делать это придется из Светлых Садов. Древние умертвия, одичавшие мантикоры и сбрендившие темные шеры убивают сразу и без переговоров. Именно эту мысль и донес до Бастерхази Дайм в простых и понятных выражениях родом из Тмерла-хен: ругаться кочевники умели, как никто другой.
— Значит, сбрендившие мантикоры. — Глаза Бастерхази загорелись алым, все следы проклятия исчезли, а голос из хриплого и злобного стал низким и угрожающим. Встав с кресла, он вплотную приблизился к зеркалу, или что там ему зеркало заменяло. — Как крепка твоя дружба, светлый.
— Сбрендившие и обнаглевшие в корягу, — кивнул Дайм, тоже подходя к зеркалу еще ближе. — Дружба, мой темный шер, это когда ты не пытаешься захапать Аномалию за моей спиной, не убиваешь мою птицу и не ставишь на Аномалии своих шисовых экспериментов.
— О, вот мы и дошли наконец-то до обвинений! И снова в духе Магбезопасности, — криво усмехнулся Бастерхази. — Да, я убил твоего соглядатая, но это — не моя вина. Какой идиот лезет под руку в такой момент!
— Ты прав, Бастерхази, я полный идиот, что слушал тебя и почти тебе поверил.
— А ты не пробовал поверить не почти, а по-человечески, Дюбрайн? Допусти, что я не ставил никаких экспериментов, убил твою птицу случайно и не собираюсь хапать Аномалию себе. Просто допусти, ну?
— Да-да, и Мертвый заплакал.
На несколько мгновений повисло молчание. Дайму отчаянно хотелось дотянуться до Бастерхази и придушить, желательно голыми руками. А Бастерхази… судя по раздувающимся ноздрям и горящим глазам — того же самого, только в отношении Дайма.
Дайм не заметил, как сделал последний шаг к зеркалу, почти коснулся ледяной поверхности — он видел только ненавистные глаза темного шера.
Свобода? Дружба? Доверие? Нет. Только жадность, манипуляция и предательство.
— Нам нечего делить, Дайм, — неожиданно тихо сказал Бастерхази.
Дайм вздрогнул. Не оттого, что Бастерхази назвал его по имени, не оттого, что вспомнил — как это было в прошлый… нет, единственный раз. Просто… от неожиданности.
— Уж точно не невесту моего брата. — Надо было отойти от зеркала, но Дайм не мог. Клубящаяся за тонкой и ненадежной стеклянной преградой тьма притягивала, манила, обещала… снова обещала… — Еще раз приблизишься к ней…
— Дайм! — прервал его Бастерхази, коснувшись открытой ладонью разделяющего их стекла. — Дайм, пожалуйста, не надо.
Проклятье. Это «пожалуйста» и свой ответ Дайм тоже помнил. Так хорошо помнил, что сейчас все волоски на теле поднялись дыбом, а по спине прокатилась волна азартной дрожи.
— Ты… — Дайм сглотнул внезапно пересохшим горлом.
— Я не лезу в твои дела с братом. Хочешь лгать ей — на здоровье. Я всего лишь подарил ей химеру…
— И пытался отыметь и привязать ее к себе, — продолжил за него Дайм.
— Ты хочешь, чтобы ее получил Люкрес? — В голосе Бастерхази послышалось рычание пламени. — Если да, так и скажи, мой светлый шер. Ну, давай. Попроси меня отдать ее Люкресу, клянусь, я…
— Заткнись!
Дайм ударил ладонью по зеркалу — и замер, проглотив «я не могу».
Проклятье. Он почти себя выдал. Почти подписал себе смертный приговор.
А Хиссово отродье смотрело на него понимающе и с сочувствием, как будто знало… Нет, не может Бастерхази знать! Темнейший так же клялся перед Двуедиными, что никому и никогда не скажет о печати верности! Он бы сдох, нарушив клятву.
Как сдох бы Дайм, рассказав о своей печати Бастерхази.
— Ладно, — внезапно покладисто кивнул Бастерхази, и Дайму показалось, что он сквозь зеркало чувствует тепло его ладони. — Мне нужна не Шуалейда, мой светлый шер. И если ты попросишь — я не приближусь к ней до ее возвращения в Суард. Видят Двуединые.
Вспышка Света и Тьмы подтвердила: боги приняли клятву.
А Дайм понял, что вообще перестал что-либо понимать. Но раз ему предложили — не станет отказываться.
— Да. Я прошу тебя, мой темный шер. Не приближайся к ней до того, как она вернется в Суард.
— Я не могу отказать тебе, когда ты просишь, мой светлый шер. — У шисова Бастерхази разве что в зрачках не светилась надпись: я помню так же хорошо, как и ты. — Видишь, как все на самом деле просто.
— Что тебе на самом деле нужно, Бастерхази?
— То же, что и тебе, Дайм. Свобода. И еще кое-что.
— Еще — что?
Бастерхази покачал головой, глядя Дайму в глаза.
— То же, что и тебе.
— Хватит юлить. — Дайм уперся лбом в зеркало, а может быть, в лоб Бастерхази, их ладони касались уже по-настоящему, даже чувствовалось пахнущее вином чужое дыхание, и казалось, еще чуть, и кто-нибудь из них шагнет через зеркало. — Хоть раз в жизни скажи правду, Ро…
С громким звоном зеркало рассыпалось, в комнате замигали взбесившиеся фейские груши, и охранная система его покоев лопнула, как мыльный пузырь.
Бастерхази, разумеется, никуда не шагнул — это невозможно, ходить через зеркала на тысячи лиг. Просто связь прервалась.
А в султанском дворце поднялся переполох: кто-то закричал, забегал, захлопал дверьми. Даже вроде гарью запахло.
О боги, только бы не пожар! Если шисом драный Бастерхази устроил пожар и загубил три месяца сложнейшей работы Дайма, ста двенадцатью смертями он не отделается!
Причина переполоха и грядущего изгнания Дайма из Сашмира нашлась сразу. Лопнула не только система безопасности его покоев, рухнула вся охрана дворца, включая тюрьмы, зверинцы и сокровищницы. Не совсем рухнула, все же запас прочности у нее был хороший, ставили-то еще до Мертвой войны. Но давно не подпитывали, так что она не выдержала. Да сущей ерунды не выдержала! Подумаешь, какой-то темный шер Бастерхази…