Ирина Успенская – Ее высочество Аномалия (страница 45)
Ошалелый кавалер даже не сразу понял, что происходит, и почему вместо юного девичьего тела и нежных губ он чувствует острые кости и еще более острые зубы. А гоблин тем временем не терял времени даром. Целую секунду, а то и полторы он нагло жрал добычу: кровь вместе с даром и жизненной силой. Роне даже приготовился его одернуть, не хватало еще угробить кронпринца и потом иметь дело с гневом императора и лейтенантом Диеном. Пожалуй, лейтенанта Диена он опасался больше императорского гнева, ибо император далеко, а натасканный на шеров голем — вот он, под окошком торчит, серенады слушает. Но не пришлось.
Люкрес активировал один из своих амулетов, и сердито шипящее умертвие отбросило на пару локтей.
И тут Люкрес наконец увидел, что именно целовал, и заорал. О добрые боги, как он орал! Такой паники, смешанной с недоумением обиженного дитяти, Роне давно не пробовал! Гоблинский шаман тоже. Он радостно распахнул пасть и тоже заорал, копируя Люкреса — и забирая себе весь поток вкуснейших эмоций вместе с остатками силы. Вот же тварь жадная! Ни капельки не упустил! Роне и не знал, что Тюф так может.
— Какой экземпляр, — снова восхитился Дюбрайн, с научным интересом разглядывая орущего кронпринца и на глазах обрастающего плотью гоблинского шамана.
— Придурок, что он орет? Бежать надо, — лениво прокомментировал Роне.
— До него не дошло, что его никто не слышит.
— Кстати да, где там наша спасительница? Пора бы.
— Пора, — согласился Дайм.
Они синхронно отошли к дальней стеночке, и только тогда Дайм ослабил пелену молчания. Двойной ор тут же резанул по ушам. А через три секунды в комнату через окно влетела шера Лью во всем блеске и великолепии защитных и атакующих заклинаний.
Появившегося следом за ней лейтенанта Диена на ее фоне никто бы и не заметил. Впрочем, он и сам не спешил вмешиваться. Ему хватило одного взгляда на панически орущего Люкреса, жрущее умертвие и защищающую патрона шеру Лью, чтобы остановиться перед окном и скрестить руки на груди. Роне даже ощутил к нему нечто вроде уважения и симпатии.
А тем временем гоблин и Саламандра…
О, это была битва гигантов! Один гигант кидался боевыми заклинаниями и ловчими сетями, а другой это все жрал. Вот так просто ловил и жрал! И Саламандра поняла это далеко не сразу, потому что гоблин при этом корчился, прыгал, метался и всячески показывал, как ему больно и страшно, но он никак, ну просто никак не может сбежать от ужасной огненной шеры!
До нее дошло, что здесь что-то не так, только когда бедняга Люкрес вконец охрип, заткнулся и начал отползать к окну, а она сама потратила почти весь резерв. Совершенно впустую! И как-то слишком быстро.
— Кажется, нам пора, — еле слышно шепнул Дайм.
Роне согласился. Быть рядом, когда Саламандра поймет, что ее одурачили, а гоблин откусит последний самый жирный кусок и слиняет, им явно не стоит. А то еще кто-нибудь додумается поискать тут кого-то кроме гоблина и, упаси Двуединые, найдет.
— Ах ты, тварь!
— Ай-ай-ай-ай!
— Диен, что ты стоишь как пень! Держи его!..
— Уй-уй-уй!
— Безопасности его высочества ничего не…
Они переместились обратно на ветку дуба, не досмотрев трагикомедию. Впрочем, им и так хватило, чтобы едва не свалиться с этой самой ветки от хохота. Особенно крепко пришлось держаться друг за друга, когда все трое «победителей» покидали ловушку все через тот же балкон. Под нежные звуки серенады, кстати.
Нежные звуки серенады оборвались, лишь когда Люкрес швырнул в музыкантов горшком с геранью, украшающим перила балкона. Он был бледен, перепуган до икоты и ненавидел всех вокруг. Его фальшивая аура мигала и шла плесневело-зелеными пятнами, из прокушенной губы сочилась кровь, шелковый белый сюртук был подран в клочья и замаран какой-то дрянью.
Саламандра ненавидела всех вокруг еще сильнее, чем Люкрес. Потому что ей досталось куда больше. Ее настоящая аура побледнела и съежилась, сама она выглядела морщинистой каргой — седой, горбатой и хромой. Причем сама этого еще не осознала, и потому очень удивлялась отвращению, написанному на принцевой физиономии.
Один лейтенант Диен был свеж, подтянут и невозмутим, несмотря на то что оба, Люкрес и Саламандра, напустились на него с двух сторон.
— …как ты посмел? Не защитить! Не вмешаться!..
— Жизни вашего императорского высочества опасность не угрожала, — раз, наверное, десять повторил голем, пока Люкрес и Саламандра не плюнули и не принялись опять орать друг на друга.
— Я буду пересматривать этот кристалл долгими зимними вечерами, — мечтательно протянул Роне. — И детям завещаю.
— Не спеши кричать «браво», мой темный шер, — не менее мечтательно отозвался Дайм. — У этой оперы будет второй акт. Под названием «Страшный вой в шкафу, или Кто не спрятался, мы не виноваты».
Роне лишь хмыкнул. Лич, некогда бывший светлым шером Кельмахом, наверняка уже соскучился и проголодался. А Роне всегда было интересно, учат ли на Огненном факультете упокаивать личей? И особенно — модифицированных и усиленных по методе Паука личей, которым дали понюхать крови светлой шеры.
Глава 24
О родном бассейне с акулами
Этой ночью ей снились очень странные сны. Какой-то страшненький скелет пел ей серенаду и дарил алые розы; светлый и темный шер почему-то сидели на дереве и резались в кости; под деревом кто-то клацал зубами и тоскливо выл; отвратительная карга в алом платье танцевала с принцем Люкресом хоетту; мама гладила Шу по голове и обещала подарить лошадку, но Шу плакала и звала кого-то, чье имя забыла, но кто был ей очень-очень нужен…
Он пришел под утро, когда Шу тревожно ворочалась в постели и прислушивалась к тоскливому вою за окнами. Шу не видела его, только почувствовала его присутствие — просто стало тепло и спокойно. Даже вой в саду затих, сменившись предрассветным щебетом и кваканьем.
— Спи, — шепнул он, легко касаясь дыханием ее закрытых глаз.
— Я сплю. Ты мне снишься?
— Да. А ты — мне. Я ужасно соскучился по тебе, моя нежная Гроза.
— Я знаю, кто ты. — Она улыбнулась и провела ладонью по его скуле, задела пальцем губы. — Тебя зовут Дайм.
— Мне нравится, как ты произносишь мое имя, — шепнул он, и Шу ощутила, как шевелятся его губы. Странное, удивительно теплое и интимное ощущение. Безумно приятное.
— Скажи еще раз, Шу.
— Да-айм, Дайм шер Дюбрайн, — повторила она, наслаждаясь его удовольствием и вдыхая его запах: сосен, моря, капельку оружейного масла и совсем немножко мокрой травы и пота. — Я сплю, и ты…
— Мы снимся друг другу, — сказал он, щекоча дыханием ее губы.
— Снимся, — согласилась Шу.
Во сне все наконец-то стало просто и понятно. Есть светлый шер Дайм, его она видела в Тавоссе, он писал ей письма и приходил к ней в Уго-дель-Риу. Он любит ее, а она — его. И есть его брат Люкрес, который похож на Дайма, но на самом деле совсем другой. Он только притворяется влюбленным, и он не нужен Шу. Совсем-совсем. И притворяется он плохо, у него глаза холодные и злые. А у Дайма — ласковые, они похожи на просвеченное солнцем море. И под этим солнцем ей вдруг стало жарко, и губы пересохли, и безумно захотелось дотронуться, приникнуть к нему…
Шу не поняла, как они оба оказались в постели, но точно знала — именно так правильно. Вместе. Обнаженными. Правильно — это чувствовать губы Дайма на своей коже, стонать и гореть от его прикосновений, и когда голова кружится и дыхание захватывает, словно их обоих несет огромная океанская волна…
Дайм ласкал ее неторопливо, изучая каждый изгиб ее тела — на ощупь, на вкус, словно слепой. И она открывалась ему, бесстыдно позволяя любоваться и восхищаться собой, трогала его — губами и ладонями, всем телом, и голова опять кружилась от восторга и чувства полета. Он весь был светом, чистой стихией, драконом с белыми крыльями — и в то же время живым мужчиной из плоти и крови… Это было так сладко, так ярко и невыносимо прекрасно, ощущать биение крови в его жилах…
Она прослеживала их губами — синие вены на его шее, над ключицей, в сгибе локтя и на запястье… Мощные, крепкие запястья, совсем светлые, не загорелые, с мягкими рыжеватыми волосками и выступающими жилами, с огрубевшей от клинка кожей на ладонях. Она поцеловала каждую мозоль, слушая его приглушенные стоны и шепот:
— Шу, моя Шу, о боги, я люблю тебя!..
А потом он резко выдохнул — и перевернул ее на спину, подмял под себя. Она застонала от накатившей волны удовольствия: чувствовать вес его тела, твердые мускулы его плеч и бедер, крепкую хватку его рук на собственных запястьях — и сладкую истому в собственном теле. Нежную, тягучую, требующую подчиниться и отдаться сейчас же, немедленно, принять его в себя всего, целиком! Всю его силу и нежность, его страсть и ласку, весь этот исходящий от него свет, свет, пронизывающий ее насквозь, наполняющий ее — и выплескивающийся вовне, этот прекрасный бесконечный свет!..
Она кричала, когда он входил в нее, обжигающе горячий, необходимый до боли, до фейерверка перед глазами. Она вцепилась в него руками и ногами, она требовала — еще, Дайм, еще, мой Дайм! Мой!.. Ей казалось, каждым мощным толчком он вбивает ее в землю, и она сама становится землей, и водой, и воздухом, и огнем — им самим, его телом и даром, его светом и тьмой, врастает намертво, так, что невозможно разъединить…