Ирина Успенская – Чувство ежа (страница 32)
– На кого не похож?
– На лузера. Ты рассказывал про лузера, но ты не такой. Ты… ты сильный. А Кот этот – урод придурошный. Вот я бы не решился идти в Кунсткамеру. Заболел бы, наверное.
– Я тоже заболел, только потом. Дня через три. Мама говорила, скарлатина, а я не знаю что. Полтора месяца валялся с температурой и в бреду. Было все время холодно и страшно, и я не давал гасить свет, мне монстры мерещились. Как будто они за мной оттуда пришли. А этот, который ангел-хранитель, их отгонял шпагой, орал на них, они уходили – и приходили снова. Он потом садился рядом со мной, гладил по голове и обещал, что вместе мы справимся. А иногда мне казалось, что это я гоняю монстров от моего мальчика, и шпага ужасно тяжелая, а эти гады только и ждут, когда я усну… И знаешь, я думаю, если бы не Филька – монстры бы нас сожрали. Обоих. Они такие были…
Дон передернулся.
Он редко вспоминал о тех полутора месяцах. Почти никогда. Вот только раз, когда Фильке рассказывал, и теперь – во второй. И о том, как Филька явилась как-то ночью, нашипела на монстров, и они убрались, а потом дала этого медведя и велела класть рядом, потому что монстры почуют его и не придут, – тоже не вспоминал. До сегодняшнего дня.
Почему-то он был уверен, что Киллеру надо об этом знать. И о том, что Филька тогда сказала: «Прими себя, Дон. Все, что есть в тебе, – это ты, и никуда от себя не деться. Пока убегаешь и сопротивляешься, ты слаб. Примешь – станешь сильным».
У него получилось – и принять, и стать сильным. Даже почти забыть о Коте и уродах из Кунсткамеры. Получилось даже не задумываться, с чего бы после этого случая он стал рисовать почти профессионально, но в какой-то старинной манере; и с чего бы любая острая железка в его руках тут же становилась смертельно опасной шпагой; и с чего бы звук гитары заставлял сердце биться в сумасшедшей надежде непонятно на что…
Главное, получилось.
– В общем, в третий класс я пошел уже к Фильке. А ты как к нам попал все-таки?
Киллер вздохнул. Уставился в пустую чашку.
– Правда, отец устроил. Я, когда мать вышла замуж, сразу к отцу рванул, сперва учился там, домашнее обучение – знаешь? Вот. А потом попал в больницу. Вроде с сотрясением, только… совсем не помню, как его заработал. Помню, что в музее. У отца в замке частный музей, всякие инструменты, ну и… Когда вышел из больницы, отец сказал, что поеду учиться в Питер. Вот.
– Не жалеешь, что приехал?
Киллер качнул головой и внезапно спросил:
– А у тебя серьезно с Маринкой? Ты про нее вообще не говоришь.
Дон на миг опешил, не сразу уловив логику.
Хмыкнул, размышляя: можно ли их с Маринкой отношения назвать серьезными? И честно ответил:
– Не знаю. У нас все нормально. Считай, с третьего же класса вместе. Она умная, красивая, не достает. Мы идеальная пара. Ну, пока в школе.
Киллер посмотрел на него как-то странно, вывернулся из рук и пошел к чайнику.
Тайм-аут.
Видимо, Дон сказал не то, что Киллер ожидал. Или просто не то. Зато самому стало любопытно – как у Киллера с этим делом.
– А ты? У тебя подружка есть? – спросил в напряженную спину.
Киллер покачал головой:
– Нет, – и замолчал.
Партизан.
– Ты редкостно красноречив, друг мой.
Киллер дернул плечом и буркнул что-то невнятное. Вроде «это неинтересно». Ага, как же, неинтересно! То-то такая бурная реакция.
– Почему нет? Рассказывай, Киллер. Я же рассказал.
– Нет, потому что я не влюблялся. Ни разу. А так просто мне неинтересно. – И уставился на Дона с вызовом.
– То есть ты считаешь, что как у нас с Маринкой – неправильно?
Внезапно Дону стало обидно. Вообще-то он и сам понимал, что они с Маринкой – очень странная пара. Как брак по расчету. Он совершенно точно ее не любил, как и она его. По старому молчаливому уговору они никогда об этом не говорили. Ухаживать-то он ухаживал, но скорее потому что так было положено. И потому что он точно знал, как это делать, – наверное, ангел-хранитель подсказывал. По крайней мере, Маринка была в полном восторге от ландышей под партой, своих портретов со стихами, ручной работы браслетов, эсэмэсок с розочками и прочих милых мелочей. Правда, иногда Дону казалось, что ей больше всего нравятся не сами знаки внимания, а эстетическая составляющая и зависть в глазах подружек… но это такая мелкая и неважная женская слабость!..
Нет, зря он. У них с Маринкой все отлично.
А любовь – чушь собачья. Есть потребности: в сексе, понимании, дружбе. Есть эстетическое удовольствие от общения с красивой девушкой. Но травиться, как Ромео, из-за девчонки? Ладно, не травиться, просто сходить с ума – глупо. И ни к чему.
– Ничего я насчет вас с Маринкой не считаю, – буркнул Киллер. – Просто я так не хочу.
– А как ты хочешь?
Целых полминуты Киллер молчал, буравя взглядом стену позади Дона. А потом…
– Я хочу настоящее чувство, чтобы небо качалось, понимаешь? – у него даже голос зазвенел и глаза разгорелись. – Чтобы страсть, сумасшествие, и весь прочий мир – к чертям. Хотеть до сноса крыши, чтобы все равно, где и когда… хоть в мороз и на еже, лишь бы с ней… понимаешь?
Дон хмыкнул и пожал плечами.
– Понимаю. Такое чувство… э… настоящее чувство ежа. В мороз. Очень понятно, да.
Он, конечно, смеялся. Но где-то внутри было обидно, словно Киллер мог испытывать вот это бешеное чувство ежа, а он – не мог. Трус, слабак и маменькин сынок.
– Ты зря смеешься, – Киллер покачал головой вроде как даже с сочувствием и отошел к окну, словно в проезжающих мимо машинах было что-то безумно интересное. – Только так и можно. А без этого не имеет смысла. Все равно что фальшивые новогодние игрушки.
– Ладно, ладно. Подарю тебе ежа, чтобы было на чем проверять.
Киллер не ответил, продолжал смотреть в окно.
Вот в нем определенно было что-то интересное. Тайна. Вызов. И эта мечтательная поза, напряженная, вся в ожидании подвоха – и желании тепла, доверия…
Красив, романтичен, одинок, прямо девичья мечта.
Или мечта художника.
– Ты же согрелся? – спросил Дон в напряженную спину.
– Ага… А что? – Киллер обернулся, уставился с недоверием.
– Хочу тебя нарисовать. А лучше слепить. У тебя есть пластилин?
Киллер завис, нахмурился – явно пытаясь вспомнить, есть ли пластилин и что это вообще такое. И вдруг просиял:
– У меня пластик есть, специальный. В смысле, у папы. Я в шкафу его видел!
Унесся, не дожидаясь ответа, погрохотал в комнате и через полминуты вернулся с коробкой. Там в самом деле оказалась полимерная глина. Немного, на фигурку сантиметров в тридцать высотой. Но Дон и не собирался затевать монументальную композицию а-ля Церетели, только успокоить свою бешеную музу. Она внезапно вспомнила, что грозилась показать ему кузькину мать еще на репетиции Шекспира, и взялась за дело со всей активностью хорошо выспавшейся заразы.
Форма, фактура. Линии. Ощущение послушной глины под пальцами… Ладно, искусственной глины. Неважно! Вот оно, настоящее чувство! Сейчас Дону определенно было все равно – где, когда. Хоть на еже, только бы лепить!
– Раздевайся и ложись, – велел он Киллеру.
– Э… совсем раздеваться?
У Киллера порозовели кончики ушей и самую малость скулы. С какого перепугу, Дон откровенно не понял: чего он сегодня увидит такого, чего не видел вчера в бане?
– Трусы можешь оставить. Давай, на спину, левую руку за голову, правую вверх, словно потягиваешься.
Киллер стянул свитер и футболку, вытянулся на постели, все с тем же недоуменным выражением морды.
– Не в гробу потягиваешься! И тебя никто не ест живьем! Киллер, расслабься ты! И руку не так… да не так!.. Вот смотри!
Пришлось показать. Потом – поправить. И еще поправить. И накрыть ему ноги пледом, чтобы не замерз. А Киллер смотрел на него удивленными глазами и тихо ржал.
– Ну ты и маньяк! Только бензопилы не хватает!
– Не маньяк, а тиран и деспот. Лежи, натура!
Дон взялся наконец за глину. Первые минут несколько, пока придавал ей начальную форму, даже не смотрел на модель, зато когда глянул – увидел такой детский восторг в Киллеровых глазах, что почувствовал себя номинантом на «Оскар» минимум. Правда, к восторгу не прилагалось правильной позы, и ладно.
Все равно еще волосы распустить надо…
Когда запускал ему руку в волосы и поправлял запястье – ловил ощущения. Странные, электрические, словно кончики пальцев внезапно остались без кожи – так хорошо прощупывались все мышцы, все неровности, так остро ощущалась фактура и форма. Остро, до боли, до экстаза! Мелькнула даже мысль: что это я раньше не лепил Маринку? Какой после этого был бы секс!
После, не во время. Сейчас – только лепить, творить!