Ирина Успенская – Бумажные крылья (страница 68)
Они опять засмеялись. Вместе. Как же это было здорово – вместе смеяться над тем, что совсем недавно казалось безумно важным и серьезным, серьезнее не бывает. Ведь единение же! На троих! Мечта же! Как можно отказаться?
Никак, наверное.
Хотя Шуалейда знала, что он откажется. Теперь Дайм понимал это совершенно ясно. Еще до того, как Себастьяно спросил: ты любишь нас обоих, мой светлый шер?
Конечно. Какие могут быть сомнения? Он любит. Обоих. Потому что разделить их невозможно, и любить – или ненавидеть – можно только обоих. Вместе.
Без сомнений и колебаний, сказала Шуалейда. Мы оба любим тебя. Друг друга – и тебя, мой светлый шер. Ты хочешь? Сейчас? С нами? Мы – хотим.
Мы – хотим, повторил за ней Себастьяно. Оба. Любим и хотим. Сейчас. Без сомнений и колебаний.
Я дарю тебе мое сердце, мою жизнь и дар, Себастьяно шер Сомбра, мастер Стриж… какие бы имена ты ни носил, кем бы ты ни был, я люблю тебя, сказала Шуалейда.
И Себастьяно повторил за ней.
А Двуединые увидели и подтвердили.
Дайм до сих пор кожей ощущал тот пронзительный свет и перья, черные и белые перья, вихрем закружившиеся вокруг мальчика и девочки, которые точно знали – кто они и чего хотят.
А потом они повернулись к нему. Оба. Одновременно. Одинаковые, как солнечные блики, как Свет и Тьма, и спросили – одним голосом, проникающим в самое сердце.
Чего ты хочешь на самом деле, спросили они. Мы любим тебя и примем. Всегда. Сейчас. Хочешь?
Он хотел. Так хотел этого чуда, что дышать было больно, из груди рвалось: хочу, хочу, хочу!
Роне, сказал он мальчику и девочке с волосами рыжими, как солнце, и глазами мудрыми, как вечность.
Я хочу с вами. Сейчас. Всегда. С вами – и Роне. Только с Роне. Без него меня нет, это не я без него, а половина меня. Вы знаете. Вы понимаете.
Да, сказали они. Мы знаем. Мы всегда знали. Хорошо, что теперь знаешь и ты. Иди к нему и не оглядывайся, ты сделал свой выбор, и мы счастливы. Мы любим тебя. Любим вас обоих. Иди, Дамиен шер Дюбрайн. Сделай то, чего хочешь больше всего на свете.
– Больше всего на свете… – задумчиво сказал Роне, притягивая Дайма к себе и заглядывая ему в глаза, – я хочу поцеловать тебя, мой светлый шер.
– Кто бы мешал, – проворчал Дайм…
…и следующий час, или минуту, или половину вечности им было чем заняться кроме разговоров.
Глава 33. Некуртуазное наваждение
Праздник Большой Охоты отмечается в первой половине журавля, через несколько дней после дня Осени. Традиция восходит ко второму веку до основания империи, когда тогда еще молодой король Эстебано Кровавый Кулак заключил с истинными ире союзное соглашение, обеспечивающее ире неприкосновенность границ Даилла Сейе и свободную торговлю с людьми. Ире же со своей стороны выделяют квоту на отлов волшебных животных и сбор эндемичных растений в пограничной зоне Леса, а раз в год позволяют королю Валанты охотиться в пределах Леса.
День Большой Охоты символизирует собой дружбу и взаимопомощь между народом ире и людьми. По традиции, король с королевой и четверо самых приближенных шеров выезжают на Большую Охоту на алых крылатых конях, некогда подаренных ире в знак вечной дружбы. К сожалению, вдали от Даилла Сейе крылатые кони не размножаются, поэтому в настоящий момент их заменяют обыкновенные гнедые кони, поднимаемые в воздух посредством обыкновенной магии.
Также в знак вечной дружбы Суардисы выделили место близ королевского дворца для Леса Фей: в нем живут те виды ире, которым для комфортного существования требуется постоянное взаимодействие с людьми. О необыкновенных свойствах Фельта Сейе написано немало научных трудов, однако тайна пространственной магии, позволяющей Фельта Сейе быть внутри на порядок больше, нежели снаружи, доныне не разгадана.
Морис ненавидел Большую Охоту с тех самых пор, как семейство Торрелавьеха перестало получать приглашения на гербовой бумаге с синими вензелями ТСВ: Тодор Суардис, король Валанты. Вот уже пять лет этот день преподносил гоблиновы подарки – то визит гномов из банка, то знакомство с новым женихом своей невесты. Сегодня день начался с больного горла.
– Остыл, – прохрипел Морис, отхлебнув пойло, и закашлялся. – Эй, шамьет холодный! – повторил он громче, схватился за шею и выругался про себя: вчерашние два часа под дождем были лишними.
Морис давно научился распознавать нежелательное внимание – слишком многие хотели бы натянуть на барабан шкуру Джокера. Вот и вчера, едва скатившись с заднего крыльца Альгредо, он почувствовал холодную щекотку между лопатками, словно его касался нож. Пришлось вместо того, чтобы пить глинтвейн у камина, шататься по городу в попытках выяснить, кому ж он срочно понадобился. Бесполезно. Либо следил мастер не хуже капитана Герашана, либо разыгралась паранойя – за два часа он не сумел обнаружить преследователя, а выигранный у Лонса амулет-ищейка молчал, как обыкновенная деревяшка. У дома тоже никто не поджидал, не требовал денег и не размахивал шпагой. Может быть, примерещилось? Сирены известные обманщицы, а слезы их не зря запретили к продаже.
В другой раз Морис бы плюнул на предчувствие – слежка и слежка, не впервой, но только не сейчас. Осталось всего два дня, и если Герашан сел ему на хвост…
Морис вскочил с кровати, швырнул чашку на столик – тонкий фарфор звякнул, стылый шамьет пролился на салфетку – и принялся натягивать непросохшую за ночь рубаху. Затем накинул халат и дернул за шнур. Прислушался: далеко в людской раздался звон, и дом снова погрузился в тишину. Пришлось самому идти на кухню.
– Хулио! Где мой завтрак? – спросил Морис, заглядывая в дверь, и чихнул: по кухне гулял сквозняк, на пустой плите сидела мышь. Рука сама цапнула что-то со стола, кажется, кусок плесневелого хлеба, и запустила в мышь: та порскнула прочь. – Выгоню, старый пень.
Морис снова чихнул, плотнее запахнулся в халат и пошел обратно. Искать еду смысла не было: у старика наверняка случилось очередное помутнение, и на все выданные ему деньги он накупил то ли пасты для чистки серебра, то ли чего-то не менее необходимого в хозяйстве. Ну и в тину его. Позавтракать можно у Буркало. Только убедиться, что слежки нет.
Бриз сегодня тоже был невесел. Хоть Морис вчера, не обращая внимания на озноб, как следует его вычистил, укрыл попоной и засыпал в ясли овса, шкура жеребца потускнела, а морковку он взял с ладони, словно сделал одолжение.
– Прости, Бриз, но придется еще поднапрячься. – Морис похлопал его по холке, прежде чем забраться в седло. – Зато дождя нет.
Жеребец фыркнул и послушно потрусил к воротам.
Четыре квартала до улицы Согласия Морис ехал неспешно, как и всякий из толпы беззаботных гуляк, стекающихся к дворцовой площади смотреть королевский выход. Несколько хитрых петель по закоулкам, одна неожиданная остановка и все тот же амулет-ищейка помогли убедиться: слежки нет. Пора было разворачиваться и ехать к Буркало, но площадь притягивала. Казалось, там сейчас произойдет что-то очень важное, что никак нельзя пропустить.
«Что ты там не видел? Крашеных лошадей с бумажными крыльями? Разворот, и к ипподрому!» – скомандовал он себе, но не успел натянуть поводья, как его окликнули:
– Торрелавьеха! Светлого дня!
Растянув губы в улыбку, Морис обернулся и помахал рукой компании шерского молодняка. Те что-то закричали наперебой, но Морис сделал вид, что не понимает призывов повеселиться вместе, и пустил коня быстрее – к площади. Ладно, можно будет постоять с краю, чтобы его увидели все кому надо.
Толпа на площади волновалась и бурлила красной пеной: сотни бумажных лошадок реяли над головами. Добропорядочные горожане вперемешку с торговцами и карманниками пялились на закрытые ворота… о нет, уже не закрытые. Ворота Риль Суардиса начали открываться – и толпа радостно загомонила. Морис тоже поднял шляпу на вытянутой руке и сделал глупое лицо: не стоит выделяться. Если бы еще можно было отвернуться и не смотреть, зажать уши и не слышать…
«Дурная кровь, – шипела сквозь ор толпы двоюродная тетка, та самая, что завещала все деньги приюту, и даже развалюху в глуши предпочла сжечь, лишь бы не досталась племяннику. – Ни одна шера хоть с каплей мозгов не выйдет за Хиссову отрыжку! А тебе лучше бы вовсе не рождаться!»
По традиции, первым из ворот выезжали король с королевой. В прошлом году это были Тодор и Ристана: старшая принцесса вот уже пятнадцать лет занимала место покойной мачехи. Сейчас же на крашеных кармином жеребцах красовались Каетано Суардис и Таис Альгредо. Та самая Таис, что вчера обещала стать виконтессой Торрелавьеха: грудь в пене кружев взволнованно вздымается, точеный носик вздернут, на алых губках торжествующая улыбка, пальчики – в королевской ладони, а в глазах – сапфиры и золото королевской короны.
– Слава нашему королю! Слава королеве! – восторженно взревела толпа новому развлечению.
Как водится, немедленно поползли слухи, один другого бредовее: вплоть до того, что старый король перед смертью тайно женил сына на шере Альгредо и вскоре она подарит Валанте наследника, мальчика с темным даром. Почему именно с темным, слухи умалчивали, но звучало очень скандально.
Морис сжал кулак: кольцо на мизинце, вчера надетое ему Таис в знак любви и верности, врезалось в кожу. Но это не помешало улыбаться и махать шляпой – добрые подданные должны радоваться за своего короля. Лишь сторонники старшей принцессы отказались от приглашения на Большую охоту и не явились на площадь. Новомодная «оппозиция» собралась у опального советника Ландеха: вельса вместо погони за фениксом или мантикорой, пирожные и суфле вместо жаренного на углях кабана, хмирские невольники вместо егерей и герольдов. И приглашения избранным на гербовой бумаге с синим вензелем РСВ: Ристана Суардис, регент Валанты.