Ирина Успенская – Бумажные крылья (страница 5)
– То есть?
– Он будет главой гильдии.
– Да пошел он! По закону новый Мастер – ты.
– Не выйдет. У меня… короче, сделаешь умное лицо и подтвердишь, что уважаешь выбор совета мастеров.
– Так они и поверили.
– Не твои беды.
– Ладно, с Седым разберемся потом… Стриж!
– Да?
Брат наконец обернулся, и Орис понял, что мстить больше не хочет. Дурь это, терять и отца, и брата. А вот выяснить, что же у них такое произошло, надо.
– Пойдем, что ли, завтракать? Сатифа оладий испекла. К твоему возвращению, шисов ты дысс.
Глава 4. А был ли Тигренок?
Одной из особенностей сильных шеров является непроизвольное влияние на погоду. Особенно это относится к шерам водной и воздушной стихий, принадлежащим к королевским семьям. Один из самых известных случаев такого влияния – семидневный дождь, накрывший всю территорию империи после победы над Школой Одноглазой Рыбы. Некоторые утверждают, что виной его была Ольберская королева Киллиана Стальная, ради мира в империи убившая своего возлюбленного, одного из личных учеников Ману.
Ученые отрицают возможность того, что причиной погодной аномалии послужила непосредственно смерть самого Ману, называющего себя сыном Синего Дракона.
Она проснулась от холода. В окно задувал мокрый ветер, шуршал в ветвях каштана дождь. Остатки сна тоже были холодными и мокрыми: кривая зеленая луна, темные дома и страшная крылатая тварь, воющая посреди мостовой.
Шуалейда поежилась, не открывая глаз. Потянулась к любимому – и наткнулась на кусок металла на остывшей подушке. Не желая верить, зажмурилась. Позвала:
– Тигренок!
Никто не откликнулся, только ветер хлопнул рамой.
Шу открыла глаза, оглядела комнату, остановилась взглядом на паре вешалок: ее платье для сегодняшнего обеда висело на месте, одежда Тигренка исчезла. Под вешалкой валялись лишь шелковый платок и кружевные манжеты, оторванные от сорочки. Мальчишка… Истерический смех заворочался в груди, выплеснулся кашлем, отдался тошнотой и болью в висках. Игрушечная птичка, когда-то подаренная Даймом, разразилась щегловой трелью. Шу смахнула с лица дождевые капли и хотела улыбнуться его заботе, но губы не слушались, замерзли.
Подобрав одеяло и закутавшись, Шу сползла с кровати, подошла к вешалке, подняла оторванные манжеты, поднесла к лицу. Они пахли пылью, словно пролежали год в сундуке. Только пылью.
Она отбросила ненужную тряпку в камин, проследила, как кружева вспыхнули – веселыми желтыми бабочками. Снова оглядела комнату в поисках… чего? Она сама не знала, что ищет, пока не наткнулась на забытую в кресле гитару. Вдруг показалось, что не было никакого металла на подушке, что Тигренок где-то рядом – верно, он снова пошел за цветами? Не мог же он оставить свою любимую гитару!
Потеряв по дороге одеяло, Шу подскочила к окну, высунулась под дождь – теплый, чудный дождь! Дождь пах им, любимым, он был совсем рядом…
Туфли валялись под окном. Одна у самой стены, вторая – в поломанных кустах айвы шагах в десяти. На колючках болтался атласный рукав, трепыхались под дождем клочья батиста. По краю сознания скользнуло удивление: слишком далеко для прыжка из окна… и высоко, четвертый этаж. Он не сломал себе ничего? Может быть, ему больно и нужна помощь?
Не рассуждая о том, хочет ли он помощи от нее, Шу метнулась прочь из тела, искать его – по всему дворцу, по парку, по городским улицам…
Тигренок был на площади Единорога. В доме маэстро Клайво. И ему в самом деле было больно: треснувшее ребро, разбитый рот, рана на голове. Правда, это все не мешало ему уплетать оладьи в компании самого маэстро, какой-то старухи и парня лет двадцати. О чем они разговаривали, Шу не стала слушать. Ему весело, он дома, а злобная колдунья, которая держит менестрелей в рабстве, осталась далеко.
Не то кашель, не то смех заставил ее согнуться пополам и схватиться за подоконник, чтобы не вывалиться из окна. Дождь хлынул с новой силой, потемнело. Оторванный рукав на колючках хлопал на ветру, мечтая улететь в небо. Как сказал Дайм, ласточки не поют в неволе? Или стрижи не поют, какая разница. Пусть летит, подери его ширхаб. Прочь!
Не обращая внимания на сотрясающий ее кашель – нет, смех, это же так смешно, правда? – Шу выдернула из кустов все, что осталось от Тигренка. Туфли, рукав от камзола и клочья сорочки полетели в камин вслед за кружевами. Туда же чуть было не отправилась гитара, но в последний момент Шу остановилась. Гитара не виновата, что ее владелец – тупой троллий дысс. Менестрель нюханный.
Гитара с жалобным звоном упала обратно на кресло, а Шу – на постель. Под руку снова попался кусок мертвого металла с рунами. Мертвого и холодного. Как будет Тигренок завтра. Дурак. Какого демона он не бежит из города? Забыл, что Бастерхази положил на него глаз? Тупой троллий дысс!
Порыв вскочить, ураганом ворваться в теплую семейку маэстро и за шкирку оттащить Тигренка в безопасное место – в Хмирну? Или к себе в башню? – Шу подавила на корню. Сбежал? Ну и в болото его. Сам пусть заботится о своей безопасности, раз такой умник. А ей надо взять себя в руки и вспомнить о Дайме. Дайм… злые боги, за что ему-то досталась такая дурная возлюбленная…
Снова завернувшись в одеяло, Шу поплелась к зеркалу. Смотреть на себя она не собиралась – толку смотреть на бледное чучело? Надо сказать Дайму, что она сделала, как он велел. Или не сделала… а, неважно. Ласточка свободна, пусть себе поет.
– Светлого утра, – поздоровалась она, едва зеркало замерцало. – Дайм, забери этого дурня в Метропо…
Она осеклась, поняв, о чем просит, и одновременно – что Дайма нет. Есть лишь смятая постель, заговоренный сундук с бумагами, брошенная в кресло несвежая сорочка и записка на столе, придавленная алой розой. Записка?
Забрав ее прямо через зеркало, Шу прочитала:
«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя, Дайм».
Уронив листок, Шу упала на козетку и закрыла лицо ладонями. Одна. Она осталась совсем одна. Тигренок сбежал, Дайм уехал, все ее бросили. И это правильно – ничего иного темная колдунья не заслуживает. С чего она взяла, что Тигренок позволит ей и дальше играть с ним? И с чего вдруг Дайм должен простить ей любовника? Он не обязан носиться с ней, вытирать сопельки и жалеть, когда она сломает очередную игрушку. Ему нужна взрослая женщина, верная и надежная.
Или не женщина. А взрослый мужчина. Темный шер, которого он любил, любит и будет любить, что бы там себе не выдумывала глупая девчонка.
И эта записка… с чего она взяла, что «люблю» – ей, а не Бастерхази? Наверняка именно ему.
Поэтому ей следует вернуть записку и розу на место, пусть забирает тот, кого Дайм на самом деле любит. А она… ей…
Вдоволь пострадать не позволила Бален. Вихрем ворвалась в спальню, захлопнула окна, содрала с Шу одеяло и бросила в нее платьем.
– Одевайтесь, ваше высочество. И прекратите сырость! Еще немного, и во дворце заведутся лягушки.
Ни слова не говоря, Шу поднялась, влезла в платье.
Баль выругалась вполголоса, взяла ее за плечо и усадила перед зеркалом.
– А теперь сделай из этого пугала принцессу.
Шу промолчала. Пугало в зеркале было именно таким, как надо – бледным, всклокоченным и страшным. В точности, как рисуют ведьм в детских книжках. Разве нос недостаточно острый и длинный…
– Прекрати. Немедленно, – приказала Баль.
Ее злость завивалась хризолитовыми спиралями, резала пальцы и скрипела на зубах. Баль снова выругалась, на этот раз длиннее и громче. Сунула Шу в руки кружку с чем-то мутным и горячим. Шу отпила, сморщилась: горько! Ласковая рука подруги погладила ее по волосам.
– Пей, надо.
Она послушно допила гадость. Что-то было в кружке знакомое, но что, вспомнить не получалось. Да и не нужно это.
Тем временем Баль что-то еще говорила. Ее голос журчал и переливался зеленью, листья шуршали на ветру, пахло мокрым лесом, вокруг танцевали стрекозы…
– …да проснись же! – пробился сквозь шепот ветвей базарный ор Бален. – Рано помирать! Просыпайся, багдыть твою… – От последующих ее слов Шу, прожившая среди солдат большую часть жизни, поморщилась. Увидев, что она пришла в себя, Баль оборвала тираду и продолжила нормальным тоном. – Давай быстро рассказывай, что случилось. И не вздумай тут…
– Он ушел, – не дослушав, отозвалась Шу.
– Ушел?.. – Баль глянула на дождь за окном, затем на полоску звездного серебра, брошенную на пол. – Ты отпустила?
– Ушел. Сам. – Шу пожала плечами. – Ласточки не поют в неволе.
– А… давно пора! – Баль усмехнулась. – И нечего страдать. Любит – вернется, не любит – пошел к зургам. Да, о зургах. Тебе сестра передала.
Перед глазами Шу очутилась надушенная вербеной записка со сломанной печатью. И буквы кто-то размазал… Откуда-то с потолка упала крупная капля, посадив на дорогой бумаге с монограммой мокрое пятно. За ней – вторая.
– Снова сырость, – проворчала Бален и отобрала записку. – Ладно, слушай. Наше высочество, тут ворох политесов, изволит… Высочество много чего изволит, жаль не провалиться в Ургаш, э… посвященный культуре дружественных ире музыкальный вечер и что-то там такое… Если по-человечески, твоя сестра изволит хотеть наложить лапу на твоего менестреля. Бастерхази он понравился. – Фыркнув, Бален бросила записку на столик. – Я отвечу, чтоб засунула себе свое хотение?..