Ирина Ульянина – Все девушки любят опаздывать (страница 40)
— Господи, спаси и сохрани! — взмолилась я. — Пошли мне хоть какое — нибудь бревнышко, или маленькую досочку, или веточку, или горелую головешку, или соломинку, или воздушный шарик!
Мольбы были тщетны: их слышали только туман да тусклая рябь на волнах. Рябь, в которой не отражались ни луна, ни солнце, ни звезды.
Чтобы не сдаваться, я решила избавиться от остатков одежды. Стянуть с себя джинсы оказалось сложнее, чем сапоги или шубу: они словно приклеились к телу. Свитер вовсе пристыл к плечам ледяными корками, похожими на погоны, отлитые из гипса. Его ворот цеплялся за подбородок, и борьба с ним меня измучила, но зато я осталась в трусиках, колготках и лифчике.
«Вот, Юленция, дальше плыть тебе станет значительно легче», — уверяла я себя. Но собственное тело сделалось непослушным и ныло, утверждая: «Не могу больше плыть!»
— Двигайся, прошу, позволь мне пожить еще хоть одну коротенькую минуточку, — просила я, голимой волей и надеждой отталкиваясь от воды.
В мышцы будто воткнулись тысячи иголок от тысяч шприцев, наверное, поэтому мне пригрезилась душевная медсестра Лиза.
— Что мне делать? — в отчаянии крикнула я ей. — Я не хочу умирать!
— Юля, ты выплывешь, — с несвойственной ей властью внушила мне воображаемая медсестра. — Держись правого курса!
Где же тут лево, где право? Я качала головой, ничего не соображая.
— Больше не могу! — заплакала я без слез, потому что действительно утратила способность превозмогать боль, дышать и шевелиться.
— Юля, ты должна, — возвестила Лиза, но голос ее звучал странно: он сделался толстым, белым, разреженным, как тающий след самолета.
— Серега, гляди, утопленница!
— Отойди! Оно тебе надо, с утопленницами связываться?
— Не оно, а она!.. Мы же не знаем, вдруг она живая?.. Смотри, какой на ней прикольный лифчик — розовый в клеточку, и трусишки такие же. Комплект!..
— Пашка, я сказал: не прикасайся к ней! Трупы — заразные, они яды выделяют! Может, она тут с самого лета валяется?
— Не может быть, чтобы с лета: труп свежий, не раздутый. И потом, кто же летом купается в колготках?
— Мало ли на свете чудачек? Поди, ужралась и свалилась в воду…
— Это вряд ли, Серега! Сам посуди, если бы она ужралась и свалилась, она была бы в платье и туфлях, — опять заспорил невидимый Пашка, который мне понравился пытливостью и железной логикой.
Я попыталась разлепить веки. Наверное, подобное ощущение испытывают новорожденные котята или собачата… Веки склеились и открываться не желали…
— Она шевелится! — обрадовался Пашка.
— Я… я…
— Эх ты, дурында! Зачем в такую морозяку в Обь полезла? — Надо мной склонилось круглая, добродушная мордаха.
— Я… в шубе… у меня шуба…
Силясь описать свою выдающуюся утраченную шубу, я опять чуть не лишилась сознания. Парень велел мне замолчать и крикнул Сереге, чтобы тот тащил водку.
— Надо растереть девчонку, а то она заледенела до самых титек!
Чужие, корявые, наждачные пальцы содрали с меня остатки одежды и принялись мять, жать, требушить. Напрасно я полагала, что кожа моя утратила всякую чувствительность: от соприкосновения с согревающей жидкостью она занялась пожаром, загорелась, заставила меня взвыть. Я корчилась и таращилась так, что глаза чуть не выкатились из орбит.
— А ты говорил: утопленница! — ликовал Пашка. — Во как брыкается! Да она живее всех живых!.. Кинь сюда мой рюкзак и спальник, сейчас укутаю свою находку потеплее.
— Отстань! Отпусти! — вопила я.
Парень будто не слышал — он энергично делал мне искусственное дыхание: сгибал мои руки в локтях и разводил их в стороны. Грудь сдавило, в горле забулькало и заклокотало, как в жерле унитаза, но незнакомого Пашку это ничуть не отвратило. Прижимаясь к моим мокрым губам, он всасывал в себя обскую водицу и отплевывался от безответных «поцелуев». Смеялся задорно:
— Сколько воды — то нахлебалась, дурилка картонная!
— Твоя дурилка наверняка собиралась утопиться, — бурчал недовольно Серега. — А ты ей помешал и себе головняков нагреб!
Мне хотелось оправдаться, объяснить, что я пострадала из — за дворника, который кинул меня в Обь, но Павел был не склонен к разговорам. Он кантовал меня, будто тряпичную куклу, споро одевая в сухое белье; от его манипуляций боль усиливалась, перед глазами расплывались радужные круги.
— А — а — а! У — у — у! — извивалась я. Мужское трико и майка воспринимались брезентовой дерюгой, обдирали кожу до мяса, загоняли внешний жар внутрь. Меня корежило, как полено в камине. Это сожженное до углей полено Пашка с Серегой в четыре руки упаковали в спальный мешок, и моя кожа тотчас намертво приварилась к его материи. Любое прикосновение, малейшее колебание отзывалось нестерпимой болью, от которой останавливалось сердце. Я заплакала: — Ребята, бросьте меня обратно в реку. Больше не могу, все горит!
— Терпи, коза, а то мамой станешь, — шутил Павел. — Скоро доставим тебя в больничку, там полегчает, а пока лежи смирно.
— Кабан ты, Пашка, и девка твоя кабаниха! — ругался Сергей. — Тяжеленная, как я не знаю что… и перегаром от нее разит!
— Неси — неси, или мы не мужики?.. Подумаешь, перегаром разит. Всяко бывает, может, ее обидел кто?..
— Бляха! Из — за какой — то посторонней полудохлой девки рыбалка накрылась медным тазом!
— Да и фиг с ней, с рыбалкой! Чай, не последний день живем, да, красавица? Как тебя звать хоть?
— Ю — ю — ю… он пришел меня убить…
— Кто пришел тебя убить? — изумился Павел. — Серега?
— Серега, — прошептала я, потому что не могла вспомнить имя своего палача.
— Звездец! Она бредит, видишь, Серый? Совсем худо девчонке!.. Хорошо, что машина близко и не успела остыть.
— Чего хорошего? Теперь Любка точно мне всю плешь проест! Скажет: тебе лишь бы нажраться, подумает, будто я полную фляжку водки вылакал. А мне эта водка вообще не уперлась! Я лично больше пиво уважаю…
— Не бухти, куплю я тебе пиво. Хочешь, полную канистру поставлю? И Любке сам объясню…
— Хрен ты ей объяснишь! Плохо ты мою Любку знаешь…
Голоса отдалились. Мне почудилось, будто я опять тону: течение закрутило водоворотом, коричневая вода затопила бронхи, спрессовала внутренности, распирала голову, толкалась в виски. Какая — то неведомая сила выталкивала меня на поверхность, и тогда огонь принимался с удвоенной жадностью терзать мое естество. От резкой боли я открыла глаза и увидела кроны сосен, сомкнувшиеся темно — зеленой аркой. Услышала реплику:
— Твоя девка уже копыта откинула!
— Ничего подобного! Гляди, пульс есть — на шее жилка бьется.
— А-ум… ум-м… — слабо стонала я, потому что от нестерпимого жжения спеклось в горле, язык присох к нёбу. Мерещились огненные, красно — оранжевые языки пламени, они облизывали верхушки сосен, — весь лес занялся костром, дым душил меня. Задыхаясь, я издала ужасающий хрип, которого сама испугалась.
— Миленькая моя, утопленница, потерпи, пожалуйста, — уговаривал меня Павел, покачивая спальный мешок, как гигантского младенца. — Уже недолго осталось, уже подъезжаем.
— Ах — ам — ам. — Я продолжала исторгать невразумительные звуки, пытаясь попросить, чтобы он не шевелил меня, не усугублял мои мучения. Дышала часто — часто. Легкие работали, как паровые мехи, усиленно закачивая воздух. Но воздуха все равно не хватало. Не зря говорится: «Перед смертью не надышишься…»
— Никогда больше с тобой никуда не поеду!.. Отгул насмарку, выходные дни — коту под хвост! — злился Сергей. — Эта стриптизерша сейчас даст дуба, а нас из — за нее в милицию затаскают!
— Она не даст, она еще нас переживет, — убеждал ворчливого приятеля Пашка.
— Кабан! Кабанище! — ругался тот. — Зачем я с тобой связался?! И девка твоя страшная, как чума!.. А Любка меня из дома выпрет! Бляха, вместо рыбы кукиш привезем!
— Прибавь скорости, Серега!
— Ага, прибавь!.. Сейчас! А штраф за превышение — дядя платить будет?
— Я заплачу!
— Не смеши. Вообще заткнись! Чего с тебя взять, кроме анализа?
На этой нелирической ноте я вдруг оглохла, ослепла, онемела, будто органы чувств разом забастовали, отказались воспринимать чудовищную действительность. Боль оставила, растворилась в бездонной пустоте. Откуда ни возьмись налетели ангелы, — они порхали, роились, взмахивали своими хрупкими ледяными крылышками, манили за собой крошечными, пухлыми фарфоровыми ладошками. Я догадалась, что они зовут меня в страну Глицинию, и не раздумывая взлетела… В стране Глицинии все было зеленым: воздух, пальмы, песок, море, кораблики, облака. Только цветы, похожие на полевые колокольчики, оказались синими, и с их лепестков капала голубая, чистая роса, похожая на слезы…
— Доченька, доченька, Юленька! Да что же это такое? Никак не очнется моя маленькая!
— Юля, кончай спать! Не пугай маму!
— Мамуль, чего ты грузишься? Врач же сказал: состояние у Юльки стабильное. С минуты на минуту придет в себя. Ну, подождем еще немного…
— Фрекен Жюли, ах, моя бедная фрекен! Простит ли она меня когда — нибудь?!
— Перестаньте нагнетать, Андрей Казимирович! Чего вы ноете?! Подумаешь, как поссорились, так и помиритесь!.. Наша Юлька — девушка не злопамятная, отходчивая…
— Вика, какая же ты категоричная и бесчувственная…