Ирина Ульянина – Все девушки любят опаздывать (страница 33)

Он выгрузил на тумбочку бутылки с гранатовым соком и минералкой, ананас, гроздь бананов, крупные красные яблоки, обернутые прозрачной пленкой, и еще несколько пакетиков и свертков. Получилась целая пирамида. Я тупо взирала на нее, все еще держа перед собой тарелку с остатками лапши, хотя потребность в еде у меня отпала, как хвост у ящерицы. Я размышляла, с чего начать разоблачение неверного, но этот неверный наклонился над Сашей и взъерошил его русый чубчик:

— Как ты, парень, поправляешься?

«Парень» вмиг распахнул веки и настороженно буркнул, обращаясь ко мне:

— Кто это?

— А-а! — махнула я рукой, будто речь шла о ком — то незначительном. — Это жених моей начальницы Илоны Карловны.

Физиономия Андрея вытянулась, челюсть отвисла, но я не стала объяснять, кто меня информировал о его амурных похождениях. Александр нелюбезно буркнул:

— А чего он приперся?

— Ну-у, пришел тебя навестить, — мрачно изрекла я, стараясь соблюсти приличия.

— На фиг нужно, — высказал свое мнение Анисимов и недоуменно насупился.

— Юленька, зачем ты вводишь Сашу в заблуждение? — осмелел Андрей и присел на постель в ногах у больного, словно больше не мог стоять.

— Это я‑то ввожу в заблуждение?! — взорвалась я. — Нет, дорогой, это ты водишь всех нас за нос! Обещал жениться на Илонке, а ночь провел со мной! — с запальчивостью глупца выложила я карты на стол.

Суженый Илоны Карловны открыл рот, а Сашка напрягся и приподнял голову:

— Когда этот крендель успел провести с тобой ночь, а, Юленция? Как это понимать? — заинтересовался папарацци. — Чем вы занимались?

— Лежи, Отелло! — придавила я его плечи к постели.

— Мы занимались любовью! — строптиво вскинулся Ткач, и его заявление заставило Сашу приподняться уже всем корпусом.

Мужчины уставились друг на друга, как хищники, готовящиеся к прыжку, к схватке не на жизнь, а на смерть. Но их силы были не равны — бедняга папарацци со стоном рухнул на подушку и выругался.

— И-эх, бабы, бабы, какие же вы все шалавы! — оживился пациент с переломанными ногами и обратился к Андрею: — Слышь, мужик? Она, твоя Юлька — то, прибежала к Саньке, аж запыхалась, и просит: женись на мне, браток, все одно никто больше не берет! А ему до женитьбы ли теперь, сам посуди?.. Баламутка, выходит, и тебе дала…

Вот она — черная людская неблагодарность!.. Как — то слишком быстро лежачий ябедник позабыл про то, как я безропотно подавала ему утку. Между тем в палате назрела немая сцена: Андрей побледнел, потом покраснел — и стремглав вылетел вон, не потрудившись закрыть за собой дверь. Меня настигло раскаяние: если Ткач так обостренно реагирует, ревнует, значит, я ему не безразлична?.. Может быть, я ошиблась, причислив Андрея к пособникам Крымова? Не давая себе труда ответить на звенящие в моей голове вопросы, я выбежала в коридор и, заметив удаляющуюся Андрюшину спину, закричала:

— Андрюша, Андрюшенька, погоди!

Он обернулся — красный, несчастный, с подрагивающими губами. Ни дать ни взять детсадовец, у которого сверстники отобрали любимый игрушечный вездеход.

— Что ты хочешь?

— Путаница вышла… — попыталась объяснить я.

— Потому что не надо лгать! — воскликнул он, оскорбленно нахмурив светлые брови, от чего все его лицо с заостренными скулами и вздернутым носом перекосилось. Повел по — мальчишески худенькими, узкими, немужественными плечами. И я вдруг поняла, что гордость и оскорбленность имеют одинаковое внешнее выражение: они проявляются в излишней, по — гусиному выпяченной грудной клетке и полыхающем, но абсолютно безоружном взгляде.

— Андрюша, — взмолилась я, не зная, как ему помочь. — Но ведь это ты лжешь, это ты вводишь в заблуждение и меня, и Каркушу!

— Какую Каркушу? — удивился он.

— Илону Карловну, какую еще?!

— Это возмутительно! Как тебе не совестно, Юлия, обзывать достойную женщину Каркушей? — укоризненно покачал он своим неповзрослевшим, хлипким подбородком и воскликнул: — При чем тут Илонка? Мы с ней — деловые партнеры и давние друзья, а ты для меня… Я скучал, я извелся, непрерывно думая о тебе, я едва дождался вечера, я готов был все тебе простить…

— Не за что меня прощать! Я перед тобой ни в чем не виновата!

Наши крики взбудоражили всю больницу: в коридоре сгрудились пациенты, которые были способны передвигаться, медсестры, хирурги и пожилая нянечка. Молодой, симпатичный врач с бородкой решил уточнить:

— Девушка, это не вы сегодня в тихий час бучу подняли? Я собирался охранника вызывать, а Лиза за вас заступилась.

Лизой звали ту самую сердечную медсестру, нахваливавшую Сашу и снабдившую меня халатом. Она подошла к доктору и стала меня оправдывать:

— Алексей Анатольевич, не сердитесь на нее, она за всей палатой ухаживала, и больному Анисимову от присутствия Юли стало лучше.

— Больному Анисимову, как я погляжу, вообще лучше всех! Тоже мне, последний герой, — сыронизировал Андрей, который никак не мог отойти от обиды.

Я дотронулась до его руки и ощутила тепло. Между нами побежали токи, и воинственный блондин мгновенно сдался. Он обнял меня за плечо и спросил:

— Останешься здесь, сестра милосердия или, может быть, пойдем?

— Пойдем, — кротко кивнула я, потому что мужчинам нравятся кроткие, покладистые женщины.

Медсестра заверила, что будет следить за Александром, и предупредила, что утром ее дежурство закончится. Я безответственно пообещала вернуться утром и принять вахту у постели изрезанного Санчо, хотя понятия не имела о том, что меня ждет через несколько минут, а не то что через несколько часов. Мысли мои были заняты Андреем.

Мы спустились в гардероб. Мой галантный спутник подал мне шубку. Потом он застегнул ее на все крючки, поправил шарфик и отложной воротничок. Распахнул передо мной дверь, пропуская вперед — во двор, занесенный снегом.

— Куда мы поедем? — спросила я, дойдя до знакомого фордика.

— Куда скажешь, дорогая! — горячо откликнулся Ткач. Судя по интонации, настроение его изменилось, и я поддалась романтическому порыву.

— Мне все равно, лишь бы быть с тобой! — воскликнула я.

— Тогда поедем ужинать ко мне домой, — решил Ткач. — Мама сегодня постряпала пирог с брусникой и яблоками, приготовила настоящий польский бигос. Ты наверняка голодна, солнышко.

— Вовсе нет, — скромно опустила я глаза. — Больше пирожков я хочу тебя…

Я потянулась к смутившемуся Андрею и выпросила у него примирительный поцелуй — головокружительно долгий и страстный. В машине мы наговорили друг другу восхитительной белиберды. Он называл меня баламуткой, я его — длинноухим слоненком. Я щекотала его, заставляя хихикать и расставаться с панцирем закоснелой взрослой серьезности. Я и сама хихикала, радуясь, что всяческие подозрения развеялись, сомнения отпали; мы снова стали влюбленными, свободными, как пестики и тычинки, как сорняки, которые растут сами по себе, — и никто им не указ. В блаженном состоянии мне подумалось: ну и пусть Андрей Казимирович Ткач делал предложение Илоне Карловне, чего не бывает? Заблуждался человек, погорячился! Пусть возьмет свое предложение обратно, потому что мне он нужнее…

Пока мы обнимались, щекотались и дурачились, снег полностью залепил ветровое стекло, а салон «форда» прогрелся, как парилка. Андрюша взял специальный скребок, метелочку, выбрался наружу и стал счищать снежок с кузова. Я тоже вышла, решив проветриться, точнее, покурить на свежем воздухе. В последние сутки из — за воспаленного горла я почти не травила себя никотином, поэтому сейчас, после первых затяжек, голова закружилась пуще, чем от поцелуя, и тело как — то обмякло, ослабло. Я привалилась к очищенному капоту, задрала лицо вверх, к небу, из которого беспрерывно сыпались белые хлопья. Как они только помещаются в тучах в таком невероятном количестве?..

Андрей закончил снегоуборочные работы, достал телефон. Мне было отлично слышно, как почтительно и нежно он общается со своей матерью. Сойти с ума от ревности!

— Мусенька, родная, как ты себя чувствуешь?.. О, ну конечно… да… понимаю. Извини, но ты не будешь возражать, если я приеду к ужину с Юлией?.. Да, с той самой девушкой… Нет, сегодня она трезвая… Мамуленька, накрой, пожалуйста, стол на троих, посуду я сам помою, я обещаю… Нет — нет, особенно не хлопочи… Да, я буду скоро, мы с Юлей уже едем.

Ткач гиперболизировал. Никуда мы не ехали. Мы стояли по разные стороны машины. От его сюсюканья с Мамашей мне было противнее, чем от сигаретного дыма. Господи, мужику далеко за тридцать, и в таком возрасте он на все спрашивает разрешения у матери?! Удивительно, как он минувшей ночью не соизволил позвонить ей из моей постели. Вот бы был прикол: «Мамочка, ничего, если я тут одну девушку поимею?..» Хуже всего, что эта мамочка видела меня в худшем свете: настоящей клоунессой в дурацком колпаке.

— Юля, сколько можно курить?! — осуждающе насупился Андрей и протянул руку, словно намеревался вырвать у меня сигарету.

Мне пришлось оградительно выставить вперед ладонь:

— Не трожь!

— Но это отвратительная привычка! — взвился он и стал читать мне нотацию: — Как ты не понимаешь, Юлия: курение сокращает жизнь, а я хочу, чтобы ты была здоровой и жила долго. Выходит, тебе сигареты дороже меня?

— Нет, мне… мне… — я задумалась, как мне лучше объяснить, — дорога моя независимость. Как это по — польски? Незалежность, вот как! Позволь, я сама решу, курить мне или не курить!