Ирина Токмакова – Счастливо, Ивушкин! Избранное: Стихи, повести, сказки, пьесы (страница 2)
Волшебное часто возникает из хорошо знакомого. Потому взрослые и любят говорить:
— Вещи имеют душу. Особенно старые, любимые вещи.
Вполне вероятно — и многие из вас это переживали — увидеть и в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду, и «всю природу в свои объятья заключить». Это помогает дышать, расти.
Идёт человек — мальчик или девочка — цветущим лугом. Травы душистые — выше колен, а то и носа касаются. Жизнь вокруг душистая, цветная, поющая, летающая, текучая, светящаяся.
Идёт человек и чувствует, как любят его воздух и вода, день и вечер, земля и травы, ночь и утро, дом и бабушка, луна и облака.
Вот тебе и повседневность. Вот тебе и быт. Вот тебе и дом родной! Из них и творится наш духовный и художественный мир.
Как научиться замечать отблески детства, не замечаемые никем на свете? Как сегодня отыскать слова, которые задевали бы вас, которые вам хотелось бы спеть или просто прокричать?
…Если по порядку, то снова получается так.
читает нараспев, с выражением бабушка — бывшая мама бывшей двухлетней девочки.
— Ну, а эта — злой орлан! — пытается прокричать двухлетний белобрысый мальчишка — сын бывшей двухлетней девочки.
И бабушка отвечает ему, как двадцать лет назад отвечала его «пугливой» маме:
— Птички, птички — по домам!
И этот белобрысый мальчик-птичка плюхается на пол и ловко уползает под кровать.
Настало весёлое утро…
Нет, друзья, видно, не суждено мне разогнать этот шумный домашний птичник.
Ах, Ирина Петровна, Ирина Петровна!
Жители Востока говорят:
— Буква — это воспоминание о слове.
Детская литература — это воспоминание о жизни, которую каждый из нас нафантазировал себе в детстве. А через детство проходят все.
Прошла через него и Ирина Токмакова…
СЕСТРА-ЛЕТНИЦА
повести-сказки
СЧАСТЛИВО, ИВУШКИН!
Глава первая
ЛУША
Ивушкин не подслушивал. Просто они думали, что он спит, а он — проснулся. Разбудило противное слово «диссертация», которое шипело за дощатой перегородкой и извивалось там, как змея.
— Ну, конечно, сразу же после защиты диссертации, — говорил папин голос.
— Как только защитишь диссертацию? — спрашивал мамин.
— Как только диссертацию утвердят и присвоят звание, — объяснил папин.
— Филипп будет жить в угловой, там балкон и солнце, — продолжал мамин голос.
Филипп — это он и есть, Ивушкин. Его зовут Филиппом в честь дедушки. Только он привык, что он — Ивушкин. Так его звали в яслях и в детском саду. Это тогда, когда они жили в городе. Но вот уже два года, как семья агронома Ивана Филипповича Ивушкина перебралась в деревню. Два года, два прекраснейших года они прожили в этом славном доме. В нём есть большие сени и лесенка оттуда на чердак, где пахнет сухими листьями и тёплой крышей, где лежит старый угольный утюг, который умеет превращаться в пароход, где кем-то оставлены чёрные прокопчённые крынки. Внутри крынок темно и таинственно, и кажется, кто-то там на дне шебуршит, и дышит, и живёт. И ещё в этом доме есть русская печь, в которой разжигается настоящий домашний костёр. Костёр горит живым огнём, а потом превращается в красные угли. По ним бегают синие огоньки, а после они куда-то исчезают, и угли накрываются пушистым серым одеялом, и гаснут, и ложатся спать.
Да что говорить! Главное-то всё-таки не это! Главное, что в доме — нет, не в доме, а в крытом дворе, куда ведёт из сеней маленькая скрипучая дверка, — живёт Луша!
Вот про Лушу-то и пошёл дальше разговор, который не должен был слышать Ивушкин, но услышал, вроде как бы подслушал, хотя подслушивать некрасиво и стыдно, но если человек проснулся утром, то в чём же тут его вина?
— Что сказал дядя Кузьма? Они возьмут Лушу на конюшню? — Это спрашивала мама.
— Варенька, ну посуди сама, зачем им в хозяйстве такая старая лошадь?
— Ну ты хоть погоди, Фильке не говори, он разнервничается.
— Я и сам расстроен, да что поделаешь?
Дело в том, что семья Ивушкиных переезжала обратно в город.
Папа Иван Филиппович написал в деревне какую-то диссертацию. Это много-много листов бумаги, напечатанных на машинке, и какие-то листы с непонятными линиями, похожими на зубцы горного хребта, которые называются «диаграммы». И вот теперь почему-то из-за всей этой бумаги папа больше не будет работать в деревне Высоково, и они не будут жить больше в этом замечательном доме, всеми пятью окошками — на тихую речку Меру, на луг, покрытый красной смолкой, и колокольчиками, и ромашками, и дрёмой. В городе им дают трёхкомнатную квартиру, а папа будет работать в НИИ. Ивушкин пока ещё не очень понял, что это значит. Самое ужасное, что во всех этих трёхкомнатных квартирах люди почему-то не держат лошадей. И вот теперь… Теперь от него что-то скрывают, что-то плохое обязательно должно случиться с Лушей.
— Из хозяйства они её списали. — Это сказал папа. — Она списанная, понимаешь? — повторил он.
От этого непонятного, чем-то смертельно угрожающего слова у Ивушкина внутри что-то заболело, как умеет болеть зуб. Ивушкин тихонько застонал.
Шёпот за стеной прекратился. В комнату вошла мама с таким лицом, точно завтра Первое мая или Новый год.
— Филюшка, ты не спишь?
— Проснулся, — мрачно буркнул Ивушкин.
Он был уже большой, осенью — в школу. Он понимал, что, если зареветь, завопить, заскандалить, всё равно ничего не получится. Он решил подождать, подумать хорошенько.
— Филюшка, вставай, приберись немножко. Я пошла в Родово, в магазин: у меня вся соль вышла. Папа уезжает на дальнее поле, сейчас за ним «газик» придёт.
И действительно, на дороге тут же что-то заурчало, и, переваливаясь на дорожных колдобинах, к дому подкатил колхозный «газик». Ивушкин видел в окно, как папа сел рядом с шофёром Кирюшей и укатил.
— На столе в кухне молоко в жбанчике и коржики. Поешь, посуду сполосни и подмети, ладно, Филюшка? Сделаешь?
— Сделаю, — ответил Ивушкин как-то уж очень неприветливо.
Видно, мама была занята своими радостными мыслями, раз она не обратила внимания на то, что её всегда ясный и ласковый мальчик хмур и чем-то озабочен.
Взрослые люди иногда впадают в страшное волнение по пустякам, а бывает, проходят мимо вещей важных и серьёзных.
Как бы там ни было, мама, взяв сумку, маленький кошелёчек в виде кошачьей головы и повязав от солнца косынку в синий горошек, легко сбежала с крыльца и направилась в соседнюю деревню Родово, где был магазин.
Ивушкин остался один. Он глядел на окно, на отставший уголок пожелтевшей марлюшки. Сейчас марлю трепал ветер в том месте, где откнопилась кнопка. Марлю прикрепили весной — от комаров. А сейчас комаров нету. Ивушкин отогнал эту ненужную мысль. Прислушался. На комоде тикал будильник. Тикал, тикал — у него никогда ни на что другое не хватало фантазии. Гнал время, гнал время, дуралей! А время, наоборот, надо бы остановить, чтоб можно было хорошенько во всём разобраться!
Что значит «списанная»? Ивушкин вспомнил, что про бороны, которые долго валялись у сараев на главной усадьбе колхоза, в Худяках, и которые недавно наконец свезли как металлолом, тоже кто-то говорил «списанные». Списанные — значит, негодные, ненужные ничьи. Но Луша!!! Луша умница, труженица, добрая, душевная, такая рассудительная, такая, такая… да, любимая, ну и что? Ивушкин её любил, потому что Луша его друг и прямо так и говорит ему об этом.
Ах нет, пожалуйста, не начинайте сразу же говорить, что это чудо или что так не бывает.
Умела Луша говорить, умела. И только всем было недосуг прислушаться, а может, просто все в это заранее не верили. А уж раз не веришь, так разве услышишь?