Ирина Суздалева – В разводе. Ты забрал мою жизнь (страница 42)
— Первый муж мамы был тем еще козлом. Прости, — последнее бросает брату, тот лишь коротко пожимает плечами. — Предавал ее, унижал, завел семью на стороне, а потом пытался сделать так, будто виновата она. Макс тогда уже был подростком. Я появился позже, от второго брака. Мы с братом не особенно близки, но иногда советуемся. Особенно когда дело касается людей, которые думают, что им можно все.
Максим Сергеевич хмыкает:
— Сказал человек, который позвонил мне среди ночи и почти приказал спасать свою женщину.
— Не почти, — спокойно поправляет Андрей. — Приказал.
Я смотрю на него.
В груди болезненно тянет. Тепло, страшно, почти невыносимо. Потому что он действительно пришел. Действительно помог. Действительно не отступил, хотя я отталкивала его, спорила, не доверяла, пряталась за злостью, за прошлым, за своим вечным “я сама”.
— Прости, — шепчу. — Я тебе не верила. Я думала… я думала, что ты тоже захочешь меня контролировать, что тоже потребуешь что-то взамен, что если подпущу тебя ближе, потом снова останусь ни с чем.
Андрей смотрит на меня серьезно. Так серьезно, что дыхание сбивается.
— Не надо извиняться. Теперь я особенно хорошо понимаю, почему ты не доверяешь мужчинам, — он переводит взгляд на дверь, за которой увели Льва. — Но недоверие к ним не значит, что я не достоин твоего доверия. Я не Лев. Не Дмитрий. И не кто-то из тех, кто привык брать, ломать и называть это любовью.
Ком подступает к горлу.
— Я не смогу начать быстро доверять.
— Я заметил.
— И могу испугаться.
— Тоже заметил.
— И могу снова начать отталкивать.
— Тогда буду напоминать тебе, что я рядом, — Андрей наклоняется ближе и берет мою ладонь в свою. — Алла, он едва не забрал твою жизнь. Я хочу помочь тебе ее вернуть. Не просто вытащить из этой палаты, не просто проследить за анализами, не просто отвезти домой. Вернуть. Понимаешь?
Смотрю на наши руки.
Мужские пальцы обхватывают мои надежно, но не больно. Не держат силой. Не сжимают до белых костяшек. Просто дают опору, от которой почему-то хочется перестать бороться.
— Согласна попробовать начать новую жизнь со мной? — тихо спрашивает Андрей.
Сердце делает какой-то невозможный рывок.
Я смотрю на Андрея, на усталое лицо, на темные круги под глазами, на напряженную линию рта, на мужчину, который появился в самый страшный момент и не потребовал ничего, кроме моего доверия. И вдруг понимаю, что больше не хочу жить только прошлым. Не хочу измерять каждого мужчину поступками Льва. Не хочу считать любовь ловушкой только потому, что однажды попала в капкан.
Страшно.
До чертиков страшно.
Но жить все время в страхе еще страшнее.
— Да, — выдыхаю, чувствуя, как слезы снова катятся по щекам. — Согласна.
Эпилог
Музыка в маленьком семейном кафе играет негромко, почти по-домашнему, и почему-то именно это окончательно выбивает меня из равновесия. Не белое платье, которое мягко шуршит по коленям. Не кольцо на пальце, к которому я никак не могу привыкнуть, хотя сама же сегодня сказала “да” так уверенно, будто всю жизнь только этого и ждала. Не теплые ладони Андрея на моей талии, пока он ведет меня в медленном танце между столами, заставленными тарелками, свечами, цветами и смешными салфетками с золотой окантовкой.
Выбивает именно музыка.
Тихая, нежная, живая.
Под нее невозможно держать оборону. Под нее хочется закрыть глаза, уткнуться лбом в плечо мужа — уже мужа, господи, моего мужа, — и наконец-то признать, что я счастлива.
У нас все не идеально. Иногда мне становится страшно. Иногда я просыпаюсь среди ночи и прислушиваюсь к собственному телу, проверяя, не болит ли поясница, не дрожат ли руки, не кажется ли мне, что где-то снова пищит больничный аппарат. Но я счастлива. По-настоящему. Так, как, казалось, уже никогда не получится.
— Ты опять думаешь слишком громко, — Андрей наклоняется к моему уху, и его тихий голос касается кожи теплее любого поцелуя.
— Неправда.
— Правда, — мужчина улыбается уголком губ, и я чувствую эту улыбку, даже не глядя на него. — У тебя на лице сейчас написано: “Сейчас я все испорчу мыслями”.
— Очень смешно.
— Я не смеюсь. Я диагностирую.
Поднимаю голову и смотрю на мужа. На нем темный костюм, белая рубашка, чуть расслабленный узел галстука. Заглядываю в серые глаза Андрея, в которых за два года слишком часто… очень часто видела собственное отражения… так часто, что иногда становилось страшно. Андрей стал для меня привычкой. Хорошей. Теплой. Невероятной. Той самой, от которой не хочется лечиться.
А ведь как сложно было в самом начале.
После той ночи в частной клинике меня действительно оставили в больнице почти на неделю. Проверяли анализы, контролировали давление, следили за единственной почкой, которая, к счастью, выдержала и препарат, и стресс, и всю ту мерзость, которую мне устроили Лев с Дмитрием. Андрей приходил каждый день. Иногда как врач — серьезный, собранный, с папкой анализов в руках. Иногда как мужчина — с кофе без кофеина, с нелепыми диетическими печеньями, которые сам же называл картоном, и с терпением, которого у нормального человека быть не может.
Он не торопил.
Не давил.
Не требовал доверия авансом.
Просто был рядом.
Когда я дергалась от его прикосновений — отступал. Когда злилась и говорила, что сама справлюсь, — кивал, а потом делал так, чтобы справляться было легче. Когда срывалась и обвиняла его в попытке контролировать, он спокойно отвечал: “Я не контролирую, Алла. Я страхую”. И, черт возьми, именно эта разница однажды стала для меня важнее всех красивых слов.
Дмитрий в итоге отделался не так серьезно, как мне хотелось бы. За препарат, за угрозы, за попытку принуждения, за подкуп и участие в схеме ему дали срок, но с учетом его адвокатов, связей и того, что операция так и не состоялась, наказание оказалось мягче, чем заслуживал человек, который хотел снять унизительное видео, разрушить мою жизнь и поучаствовать в незаконной пересадке. Честно? Я до сих пор считаю, что за такие вещи нужно давать не годы, а отдельный котел в аду. Но после суда Дмитрий исчез из нашей жизни полностью.
Говорили, что свою роль сыграли братья. Андрей и Максим не угрожали — нет, конечно. Они просто очень доходчиво объяснили нескольким людям, где заканчиваются деньги, связи и самоуверенность, когда на другой стороне стоят полиция, врачи, документы, записи и две очень злые семьи. А может, Дмитрий просто наконец понял, что не каждая женщина будет молчать и терпеть. Не знаю. Да и если честно, не хочу знать.
Льва посадили.
Когда услышала приговор, ничего не почувствовала. Ни радости, ни удовлетворения, ни злорадства. Только усталость. Огромную, тяжелую, будто мне наконец-то разрешили опустить мешок, который я таскала на себе несколько лет. Кристина получила условный срок. У нее был маленький ребенок, болезнь, операция, куча смягчающих обстоятельств и очень выразительные слезы в суде. Она выжила. Пересадка прошла тяжело, но успешно. И, кажется, именно это окончательно добило Свету.
Сестра несколько раз приходила ко мне.
Нет, не мириться. Проклинать.
— Это ты во всем виновата! — кричала она у ворот клиники, куда я приезжала на плановый осмотр. — Если бы ты сразу пошла навстречу, ничего бы не случилось! Мы твоя семья! Ты должна была помочь! Ты должна была спасти Кристиночку!
Я тогда стояла рядом с Андреем, сжимала в руке результаты анализов и вдруг поняла, что мне все равно. Совсем. Не больно. Не обидно. Не хочется оправдываться. Света могла кричать сколько угодно, обвинять меня во всех грехах, вспоминать детство, маму, семейные связи, родную кровь. Но ее слова больше не проходили под кожу. Они ударялись о что-то новое внутри меня — не лед даже, а спокойствие.
У меня появилась другая семья.
Не та, в которой тебя вспоминают, когда нужен орган, деньги или удобное прощение. Другая. Настоящая.
Нина Павловна, мама Андрея, сегодня с утра чуть ли не плакала над моим платьем, поправляя фату, хотя я умоляла не устраивать трагедию из нескольких складок. Она вообще взяла меня в оборот почти сразу, как Андрей привел меня к ней впервые. Невысокая, мягкая, с умными глазами и руками, которые пахнут выпечкой, кремом для рук и домом. Именно она готовила мне отдельные блюда на всех семейных ужинах, потому что “у Аллочки диета, и нечего тут спорить”. Именно она звонила после каждого моего обследования и спрашивала: “Доченька, что сказал врач?”.
Доченька.
Первый раз я после этого слова рыдала в ванной минут двадцать.
Сегодня Нина Павловна сама приготовила мне отдельное меню на свадебный банкет: запеченную рыбу без лишней соли, овощи, легкий салат, какой-то невозможный десерт без сахара, который, к моему удивлению, оказался вкусным. Она бегала между столами, командовала официантами в своем кафе, обнимала гостей, целовала Андрея в макушку, а потом прижимала меня к себе так крепко, будто боялась, что кто-то снова попытается меня забрать.
Отец Андрея, Виктор Николаевич, оказался куда более сдержанным, но сегодня даже он расчувствовался. Сидит сейчас за столом, что-то обсуждает с Максимом, иногда поглядывает на нас с Андреем и улыбается так, будто очень старается не показать, насколько доволен. Максим пришел с женой и взрослой дочкой, которая уже успела уронить салфетницу, перепачкаться кремом и очаровать всех вокруг.