Ирина Суздалева – Бывшие. Измена в прошлом? (страница 15)

Я стою окаменевшая, не в силах пошевелиться, не в силах ответить на объятие, лишь чувствуя, как по моей спине бегут мурашки, вызванные легкими судорожным вдохами Светланы Ивановны. Она… плачет? Плачет и держит меня, как самое дорогое, что у нее сейчас есть. Как ту самую Оленьку, которая когда-то была частью ее семьи.

А где-то за спиной, со своей больничной койки, на нас взирает Денис. Молчит. Невольно поднимаю на него взгляд и вижу, как в его зеленых глазах, таких усталых и глубоких, отражается что-то невыносимо сложное. Стыд? Облегчение? Или та самая старая боль, которая когда-то разъела нас обоих изнутри?

Не знаю… как и не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мне удается взять себя в руки и отстраниться от Светланы Ивановны. Отступаю на шаг, заглядываю в лицо женщины.

Она почти не изменилась. Все та же худощавая фигура, светлые волосы с благородной сединой, уложенные в аккуратную прическу, но... да, морщинок у глаз и у рта прибавилось. Они даже стали глубже. Интересно, из-за чего? Из-за горечи? Из-за бессонных ночей? Кажется, я никогда не узнаю, поэтому решаю выбросить ненужные мысли из головы и переключаюсь на образ женшины. Одета мою бывшая свекровь с привычной ей элегантной простотой: светло-бежевый джемпер из тонкой шерсти, темные брюки, на шее — нитка жемчуга. Все так знакомо, так... больно.

— Не за что, — выдыхаю я, смущенно отводя взгляд. Голос звучит хрипло, кажется чужим.

— Ой, есть за что! — Светлана Ивановна тут же хватает меня за руку, крепко, как будто боится, что я испарюсь. — Есть за что, Оленька. Денис же мой сын. Мой мальчик... — ее голос срывается. Она тянет меня к маленькому диванчику у стены. Усаживает силой. Сама опускается рядом, садится вплотную. Руку мою так и не отпускает, сжимая в своей, будто я — спасательный круг. — Так расскажи мне все. Как ты все это время поживала? Что нового? Я хочу знать все-все!

Близость Светланы Ивановны, тепло, исходящее от нее, родной запах духов и чего-то еще, неуловимо домашнего, вызываю у меня бурю эмоций. Сердце трепещет внутри грудной клетки, как пойманная птица. Светлана Ивановна всегда была мне как мать. Настоящая, та, о которой я мечтала, которую потеряла слишком рано — мама умерла от сердечного приступа, когда я училась в школе. Бабушка, воспитавшая меня, “ушла” после долгой болезни уже на втором курсе меда. Я осталась одна. Совсем одна. И когда Денис привел меня в дом своих родителей, а Светлана Ивановна открыла объятия, назвав “доченькой”... Это было чудом.

Ощущение дома, семьи, безусловного принятия — все это я потеряла вместе с Денисом. Его измена украла не только мужа, но и мать. И вот она здесь. Держит мою руку. Называет “Оленькой”. А я… не чувствую облегчения. Только старую, застарелую боль, разрывающую грудь на части. Как же я скучала по этому теплу. И как же тяжело, что оно снова здесь, напоминая обо всем, что разрушено.

— Все хорошо, — говорю отстраненно, уставившись на свои туфли. Белый халат кажется вдруг нелепым, лишним. — Работаю.

— Я это вижу! — Светлана Ивановна оживляется, ее глаза блестят слезами и чем-то еще — гордостью? — И как же я рада, что Денис попал именно к тебе на стол. Он всегда говорил, что ты потрясающий доктор. Хирург! И вот мы видим подтверждение. Ты спасла ему жизнь, — она сжимает мою руку сильнее. — Не зря сын тогда уговорил тебя не бросать свою мечту, наверное, чувствовал, что она сыграет ему на руку однажды.

Мои щеки пылают. Хочется вырвать руку, встать, убежать. Сказать, что не вынесу этих воспоминаний, этого “он всегда говорил”. Но я прикована к дивану не только хваткой свекрови, но и какой-то немой виной. Вот только я не чувствую себя виноватой. Тогда кому она принадлежит?

— У нашей Оли призвание спасать жизни, — раздается тихий, но отчетливый голос с койки. Денис смотрит на нас. Его лицо все еще бледное, но в глазах появляется тень той старой уверенности. — Я всегда это знал.

Слово “нашей” больно режет по раненому и до конца не зажившему сердцу. Как он смеет?

— Конечно, призвание! — подхватывает Светлана Ивановна, оборачиваясь к сыну, а потом снова ко мне. Ее взгляд становится более участливым, проницательным. — А в личной жизни, как у тебя? Нашла себе кого-нибудь? Ты же у нас видная девушка, красивая, — она ласково похлопывает меня по руке. — У вас с Дениской не сложилось, но ты же должна быть счастлива, а не только гробить себя на работе.

Щеки горят уже не от смущения, а от жгучего стыда и паники. Куда деться? Куда спрятаться от этого вопроса, заданного здесь, при Денисе?

— Мама! — Денис пробует приподняться, морщась от боли. Его голос звучит предостерегающе, устало.

— Что “мама”? — Светлана Ивановна бросает на него быстрый, но твердый взгляд. — Я имею право знать, мы же с Олей не чужие. Она столько времени была для меня дочерью и останется таковой, неважно, вместе вы или нет, — бывшая свекровь поворачивается ко мне, ее взгляд мягкий, но настойчивый. — Так что? У тебя есть кто-то?

Открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Воздух не идет. Горло сжато тисками.

— Я... я... я... — выдавливаю из себя жалкое бормотание. Глаза невольно мечутся, цепляясь за Дениса. Он смотрит на меня. В его взгляде нет насмешки, нет злорадства. Там что-то тяжелое. Почти... сочувственное? Скрытый интерес? Или это мне кажется?

Глава 18

Благо, отвечать не приходится. Дверь палаты с легким скрипом распахивается. На пороге появляется Павел Денисович. Он выглядит, как всегда, солидно, даже в больничных стенах: темный пиджак поверх рубашки, брюки с четкими стрелками. Но на лице бышего свера отражется усталость, глубже обычного залегшая в складках у глаз и рта. Он делает шаг внутрь.

И тут за его спиной, цокая острыми каблучками по линолеуму, появляется она.

Девушка. Лет тридцати, не больше. Стройная облегающем нежно-розовом платье с длинными руковами. Ее темные волосы убраны в высокий, безупречный пучок. Макияж безукоризненный, подчеркивающий большие карие глаза и скулы. Она мгновенно оценивает обстановку в палате взглядом, потом улыбается Павлу Денисовичу — теплой, интимной улыбкой — и берет его под руку, жмется к мужскому боку. Движения девушки плавные, уверенные, полные права на это место рядом с моим бывшим свекром.

Павел Денисович кладет свою ладонь поверх ее руки на своем локте. Легко, привычно. И только потом его взгляд, тяжелый и усталый, оказывается на нас — на застывшей Светлане Ивановне, на мне, на Дениса на койке. В палате повисает тишина, густая и ледяная, нарушаемая лишь назойливым пиканьем монитора.

Если бы я могла сохранить самообладание, то обязательно сделала бы это, но столь простая опция оказывается мне недоступна. Мои глаза буквально вылезают из орбит. Какое-то время я смотрю на Павла Денисовича, а потом перевожу изумленный взгляд на Светлану Ивановну. Ее лицо превратилось в каменную маску. Губы сжаты в тонкую белую линию, пальцы впиваются в спинку стула, будто пытаются сломать пластик. Воздух в палате густеет, пропитываясь ледяным электричеством. Даже монитор Дениса будто замолкает на секунду, подавленный тяжестью тишины.

— Папа, что ты здесь делаешь? — наконец процеживает Денис. Его голос хриплый, но резкий. Он приподнимается на локте, игнорируя боль, его взгляд пригвожден к отцу и девушке, которая, как пиявка, прилипла к Павлу Денисовичу. Ее рука на его руке кажется мне ножом, воткнутым в спину Светланы Ивановны.

Павел Денисович медленно поворачивает голову к сыну. Его лицо больше напоминает гранитную глыбу, но в глазах — сейсмограф, фиксирующий боль, гнев, разочарование.

— К тебе вообще-то пришел, — голос бывшего свекра низкий, раскатистый, но с опасной трещиной. — Мой единственный сын попал в аварию, а мне никто не удосужился сообщить. Если бы главврач этой клиники не был бы моим хорошим знакомым, я бы так и остался в неведении, — он бросает пренебрежительный, режущий взгляд на Светлану Ивановну. — А если бы он умер, тоже мне ничего не сказала бы? И на похороны не пригласила бы?

— Папа! — Денис пытается приподняться выше, но боль сгибает его пополам. Он хватается за живот, гримаса искажает лицо.

— Денис в порядке, — отчеканивает Светлана Ивановна. Ее голос ледяной, ровный, но я вижу, как дрожит ее рука на спинке стула. — Похороны устраивать не нужно. Можешь не переживать, ничего у тебя просить не буду, ни денег, ни помощи. Нам вообще ничего от тебя не нужно. Сами справимся, — она делает паузу, ее взгляд скользит по девушке, льнущей к Павлу, и в нем вспыхивает такая ненависть, что мне становится жутко. Светлана Ивановна даже кулаки стиснула, ногтями впиваясь в ладони. — Поэтому можешь уходить и продолжать жить свою лучшую жизнь...

— Не переживайте, мы живем, — вдруг вставляет девушка. Ее голос зучит, как сладкий сироп, капающий на раскаленные угли. Она улыбается Светлане Ивановне, но в этой улыбке отражается торжество и яд. — Вон планируем Дениске сделать братика или сестренку, — она ласково поглаживает живот. — Не хорошо было бы, если бы ваш сын не увидел нашего.

— Хватит! — рев Дениса рвет тишину. Бывший муж бьет кулаком по койке, игла в его вене дергается. — Если вы не заметили, я в порядке. Со мной ничего страшного не случилось, и я выздоравливаю. А для этого мне нужен покой, поэтому попрошу вас всех покинуть мою палату.