Ирина Субач – Последняя Академия Элизабет Чарльстон (страница 29)

Брови Фенира полезли вверх, но я даже смотреть в его сторону сейчас не желала, а вот отвадить глупую девицу, которая рисковала за связь с этим “типом” стать трупом, очень даже.

– Какой диагноз? – хлопнула длинными ресницами подавальщица.

– Страшный. Он переел сладкого и теперь мучается. И те, кто с ним сладкое ели, тоже пострадали. Отравились, знаете ли, сильно!

Девушка отшатнулась от меня, видимо решив, что я душевнобольная, и сбежала куда-то восвояси, так и не приняв заказ.

Не знаю, что нарисовало ее воображение, зато я была спокойна – она останется жива.

– Чарльстон, ты в своем уме? – прошипел преподаватель. – Ты что несешь? Какой диагноз?!

– Я в своем, а вот вам стоит задуматься. Вы ведь уже поняли, что кто-то убивает девушек, с которыми… Ну, вы поняли! До тех пор пока не разберетесь с этим “дохинай-недохинай”, о походах по девушкам забудьте! Я вам не позволю!

– Не позволишь? – недобро оскалившись, ответил Фенир. – А знаешь ли, Элизабет, чем это аукнется? Ты же меня без ножа режешь! Может, я жить не могу иначе, спать спокойно и все такое. И какие тогда варианты?

Покачав головой, предложила на полном серьезе:

– Я вам колыбельную спою, если очень нужно будет! Но предупреждаю, голос у меня так себе.

– Избавь меня от этого! – раздосадованно откинулся мужчина на спинку стула. – Черт с ним, с твоим голосом. Может, даже к лучшему, что его у тебя нету. Я, знаешь ли, терпеть не могу девушек, которые отлично поют.

– Это еще почему?

– Везде чудятся потомки банши! Вот споет такая “во благо”, а потом разлом случится и всякая гадость с изнанки полезет.

– О, ну тогда вам точно ничто не грозит! Мне еще и гоблин на ухо наступил, от души станцевал там канкан и польку-бабочку.

Наши номера оказались поблизости. Точнее я сама попросила об этом. Виктор, если и удивился, то вида не подал.

Поднявшись к комнатам, он не остановился, не посмотрел, куда я пойду и что буду делать. Вошел к себе и… оставил дверь приоткрытой.

– Это для той подавальщицы? – распахнув ее полностью, спросила я. – Заходи, мол, милая, я в ожидании?!

– Дует, – ответил Фенир. – А у меня здоровье слабое. Закрой.

Я замерла на пороге, оглянулась на коридор, но вошла.

– Как погибли твои родители, Элизабет? – снова заговорил профессор, теперь меньше всего напоминающий балагура или разгильдяя.

– Так вы дверь для меня оставили, – поняла я. – Решили провести новый допрос?

– Решил, что ты не из тех, кто проходит мимо. Лучше сам тебя приглашу, чем ночью лежать и ждать, пока ты в окно ввалишься.

– Вы хам!

– Знаю. Скажу больше, меня в себе все устраивает. А тебя, Чарльстон?

– Меня в себе тоже все устраивает.

– Уверена? Зачем ты приехала на пепелище своего прошлого? Бросила лабораторию, нечисть, меня. Вдруг я там соблазняю очередную красотку? Кто проследит за мной в порту?

Я отвела взгляд, пожала плечами:

– У вас есть старший брат, он и проследит.

– На нем целая академия, пожалей его, Элизабет.

В голосе Фенира-младшего скользнула ирония, возмутившая меня до глубины души.

– Я вас не понимаю! – Всплеснув руками, шагнула к профессору, вглядываясь в его наглое лицо. – Вам не нравится моя навязчивость, но вы же сами поехали за мной следить, как только покинула академию. Радовались бы, что меня нет рядом. Нет! Приехали сюда, сопроводили до гостиного двора, просили прощения… Для чего все это? По-прежнему думаете, что я вызвала ту гадость, и ждете, пока оно придет ко мне?

Виктор улыбнулся:

– Ну, во-первых, Чарльстон, я не говорил, что твоя навязчивость мне не нравится. – Фенир поиграл бровями. – А во-вторых, ты ведешь себя подозрительно.

– Ничего подобного!

– Обиделась, – заключил он, улыбаясь еще шире. – А я, между прочим, быстро простил тебя за то вопиюще смешное обвинение в порту. Помнишь? Еще и от стирания воспоминаний избавил. Разве я не молодец?

– Вы ведете себя как мальчишка.

– Хорошо. Если начну вести себя как девчонка, сразу скажи – этого не хотелось бы.

– Я ухожу!

– Пока. Но помни, Чарльстон, моя дверь открыта для всех желающих войти.

– Это похоже на шантаж. Вы что же, думаете, я останусь в вашей комнате, с вами, на ночь?!

– Ни в коем разе, – он сделал огромные глаза, словно испугался, – я не заставляю девушек искать моей компании, Элизабет. Но, раз уж тебе так важно, чтобы я провел ночь в гордом одиночестве, не воспылав страстью по одной из местных дам, ответь на пару вопросов.

– Значит, все-таки шантаж.

– Я бы назвал это услугой за услугу. Итак… Почему ты уехала из академии, взяв лишь сумку с книгами?

Я хотела послать Фенира на изнанку и выйти, но внезапно подумала, что он прав: мое поведение выглядело довольно странно. А ведь именно женщин Виктора убивают. Потому его интерес вполне оправдан, в отличие от моего…

Обняв себя за плечи, я кивнула собственным мыслям и подошла к окну, вглядываясь в далекое небо и не видя его. Воспоминания уносили меня гораздо дальше, в прошлое.

– Мои родители погибли в пожаре, – заговорила тихо, – и я до сих пор в это не верю. То есть я видела их тела, они абсолютно точно были мертвы. Но мой разум отказывается хоронить единственных родных людей. Смирись я с их гибелью, пришлось бы принять и то, что в целом мире я теперь одна. Это страшно, знаете ли. Страшно сознавать, что среди сотен тысяч людей нет ни одного по-настоящему близкого. Пять лет назад я точно не была готова к этому и потому придумала себе другую правду. Альтернативную. В ней мои родители живы и ждут в нашем имении новостей от меня. Любят, волнуются, ждут писем…

– Ты писала им письма?

– Пишу до сих пор. Потом сжигаю. – Я обернулась, и оказалось, что профессор обосновался прямо за мной.

– Неплохо придумано, – сказал он без тени того самого ненавистного мне сочувствия, коим были пропитаны речи других людей, когда они говорили о моих родителях.

– Да, придумано хорошо, – согласилась я, – но пришло время взрослеть. Я вернулась на учебу, увидела ту нечисть в лаборатории, немного напугалась и решила, что хочу посетить имение. Пора признать, что я осталась одна, и принять это. Вот и все.

– Да. Плохи наши дела, – сделал вывод Фенир.

– Почему это? – не поняла я.

– Потому что ты, Элизабет, не годишься на роль обиженной мною любовницы. А я надеялся, что распутал этот клубок. Но самая большая травма в тебе – это страх одиночества. Если бы ты и вызывала кого-то, то меня бы оно не касалось. Придется искать дальше. Обидно.

– Ну простите, – с деланным сожалением попросила я, – жаль вас разочаровывать, но ничего не поделать. Теперь я могу уйти к себе?

– Можешь. Если хочешь. Или оставайся, и я докажу тебе, что вдвоем коротать ночи веселее.

– Это предложение руки и сердца? – уточнила я, мило улыбнувшись. – Вы ведь помните, что разговариваете с леди?

– Идите, Чарльстон, и поскорее. Я запру за вами дверь, – недовольно пробубнил Фенир.

Он махнул мне рукой, и я собралась уйти, когда лицо профессора исказила гримаса боли.

– Да вурдалак меня побери! – выругался Фенир, сгибаясь пополам.

– Что с вами? – замерев рядом, я растерянно смотрела на то, как он с остервенением сдирает с себя ботинки.

– Знал бы я… – прокряхтел Виктор. Освободив ноги от обуви, он сел прямо на пол и стал массировать ступни. – Просто напасть какая-то. Ноги болят так, будто сто лет в деревянных колодках проходил.

– Это после того вторжения в Хольмуде?

– Это недавно, Чарльстон! И никак с вторжением не связано. Иди уже, не стой. Сейчас приступ пройдет, и я снова начну приставать с вопросами, будь уверена!

Я покачала головой и села рядом.

– У вас пальцы словно судорогой сведены.