Ирина Стрелкова – Меч полководца (страница 6)
Он написал эти строки после 9 января 1905 года, после Кровавого воскресенья. Он был в тот день у Зимнего дворца, видел расстрел мирного шествия, сам был ранен в руку.
Еще накануне Михаилу Фрунзе казалось, что он недостаточно подготовлен для революционной работы. Но теперь… Осталось только одно.
СТАЧКА
Ткачу Федору Афанасьевичу Афанасьеву еще не было пятидесяти, но выглядел он гораздо старше. Изможденный, сгорбленный, он ходил, тяжело опираясь на клюку, выставив вперед седую клочковатую бороду. Носил очки в простой железной оправе. Дужки очков были поломаны и обмотаны суровой ниткой.
Отец — такая партийная кличка была у Федора Афанасьева. На какой бы фабрике ни появлялся Отец, там возникал подпольный кружок, там рабочие читали революционные брошюры, листовки, а потом вся фабрика бурно поднималась против хозяев, против царских порядков.
Федор Афанасьев был участником первой русской маевки в Петербурге. Из Петербурга его выслали. Афанасьев поселился сначала в Шуе, потом перебрался в Иваново-Вознесенск.
В Иваново-Вознесенске, в окрестных городах и поселках ткали на всю страну ситец и другие ткани из хлопка. Нигде в России не платили так мало за работу. нигде так жестоко не измывались над людьми, как на иваново-вознесенских фабриках.
А вокруг этих фабрик разрастался город — угрюмый, грязный, разрезанный пополам зловонной речкой Уводью, по которой текли краски из красилен и прочие отходы текстильного производства. В центре города стояли богатые особняки с лепными фасадами, с зеркальными окнами. А окраины были похожи на нищие деревни, которые приползли сюда со всей округи и прилепились к городу. Звались окраины тоскливо: Ямы, Рылиха, Завертяиха. Здесь жили по десять человек в маленькой комнатушке, спали на полу, а тюфяк, набитый соломой, служил двоим: один работал и дневную смену, другой — в ночную.
И было таких обездоленных людей в Иваново-Вознесенске, в окрестных городках и поселках — десятки тысяч.
Федор Афанасьевич знал, что настанет час и кончится терпение иваново-вознесенских ткачей, они поднимутся против хозяев. Этого часа он ждал.
Пришел 1905 год. После расстрела рабочих у Зимнего по всей России вспыхнули забастовки. Старый бунтарь Федор Афанасьевич примечал, что иваново-вознесенские ткачи стали вести себя с хозяевами смелее, дерзче, увереннее.
Так всегда бывало накануне стачек.
…Ночью раздался условный стук в окно дома, где жил Отец. Он неторопливо прошаркал темными сенями, открыл дверь. Поздний гость прошел в комнату. Отец зажег керосиновую лампу и увидел, что гость совсем молодой, веселый и круглолицый, в студенческой тужурке со светлыми пуговицами.
— Здравствуйте, Отец, — сказал он. — Я — Три-фоныч. Привез литературу, немного оружия.
— Это хорошо, — неопределенно протянул Отец. Он ждал приезда Трифоныча и думал, что из Москвы пришлют опытного борца, а увидел зеленого новичка. Понимает ли юноша, какая тут предстоит работа? Указывая глазами на студенческую тужурку, старый ткач проворчал: — Неосторожно. У нас не столица, все здешние студенты наперечет. Вас сразу приметят.
— A y меня больше нечего надеть, — признался гость.
— Пиджак вам добудем, сапоги, картуз. Это можно, — сказал Отец. — Да вы надолго ли к нам?
Он спрашивал, как спрашивают случайно заехавшего гостя.
— Насовсем! — сказал Трифоныч.
— Вы не обижайтесь, — строго продолжал Отец. — У нас молодые интеллигенты подолгу не уживаются. Наши ткачи народ малограмотный. Вам известно, к примеру, что значит «поликан»?
— Нет.
— Вот вы «поликан». И я тоже. Потому что политикой занимаемся. Некоторые еще и «поликарпами» зовут.
— А пусть называют, как получается, — ответил студент. — Тут скоро такие дела пойдут, что все этому слову научатся…
Ответ Афанасьеву пришелся по душе. «Видно, не прост. Совсем молодой, а имя себе придумал стариковское», — думал Афанасьев.
Под партийной кличкой Трифоныч в Иваново-Вознесенск приехал Михаил Фрунзе. Но настоящего его имени в те годы почти никто из иванововознесенцев не знал.
Здесь — Трифоныч. А в Петербурге, в Политехническом институте, по-прежнему числится и даже появляется два раза в год, чтобы сдать экзамены, студент Михаил Фрунзе. Отличная конспирация! Ну кто может догадаться, что это один и тот же человек!
Уважая правила конспирации, будем и мы в этой книге называть того, кто приехал в Иваново-Вознесенск, Трифонычем. А имя Михаила Фрунзе пусть на время исчезнет со страниц.
В старом пиджаке с чужого плеча, в картузе с лаковым козырьком Трифоныч походил на фабричного парня. Беспрепятственно пропускали его стражи фабричных ворот. Как свой бывал он в тесных рабочих казармах. Жилья постоянного у Трифоныча не было. Зато и в Рылихе и в Ямах встречали его как желанного гостя в любом доме.
Близился день, назначенный партийным комитетом для всеобщей стачки иваново-вознесеиских ткачей. 9 мая 1905 года в лесу собрались представители всех фабрик. Решили: 12 мая останавливаем фабрики!
В этот день Трифоныч привычно поднялся по гудку.
По кривым улочкам, как и каждое утро, стекался к фабрикам народ. Трифоныч пошел со всеми, присматриваясь к радостным, возбужденным лицам, прислушиваясь к разговорам.
У ворот самой большой в городе фабрики Бакулина охранники покрикивали: «Проходи! Проходи!»
Трифоныч прошел вместе со всеми. Застучали, загрохотали было станки, но, перекрывая шум станков, раздался призыв:
— Кончай работу!
И сразу все смолкло, стихло. Будто только и ждали этого сигнала. Из красных кирпичных корпусов выбегали во двор рабочие. У фабричных ворот появились двое полицейских, они пытались закрыть, запереть ворота, но толпа ткачей смела их и двинулась по улице, к центру города. В толпу вливались рабочие с других фабрик. Разрастаясь и набираясь сил, лавина забастовщиков двигалась по городу, заполняла главную площадь.
Трифоныч, взбудораженный, счастливый, пробирался через толпу к столу, вытащенному на середину площади и ставшему трибуной. Там уже был Отец. С трибуны читали список требований хозяевам фабрик. И каждое требование площадь подтверждала криками одобрения.
Восьмичасовой рабочий день… Правильно!
Отмена ночных работ… Правильно!
Долой все штрафы… Верно! Долой!
Повысить заработки… Правильно!
— Все фабрики забастовали, — услышал Трифоныч. — Все до единой.
Одним прыжком вскочил он на стол, служивший трибуной.
— Товарищи!
В его молодом взволнованном лице, в высоком, срывающемся голосе, в резком взмахе будто рубящей воздух крепкой ладони людям открылись и решимость, и сила, и вера в победу.
— Товарищи! Семьдесят тысяч ткачей — огромная сила. Не дадим раздробить ее на части! Ни на одной фабрике рабочие не должны договариваться со своим хозяином. Наша сила в единстве! За нами пойдут рабочие других городов России. Да здравствует всероссийская стачка!
Это было первое его выступление на таком огромном митинге. И стачка, которая вошла потом в историю России, была его первой стачкой. Все, все было впервые! И как счастлив был он, что выбрал такой путь. Как верил, что победа революции уже совсем, совсем близко…
Пусто и тихо было на фабриках. Не дымили над Иваново-Вознесенском фабричные трубы. А ткачи, одетые по-праздничному, с утра уходили за город — туда, где тихая речка Талка, изгибаясь, обмывала лесистый полуостров.
Здесь каждый день шли митинги. Выступали агитатору. Слово «политика» стало вдруг понятным тысячам людей. Забастовщики начали с требований сократить рабочий день, а теперь уже заговорили о том, что надо изменить порядки во всей России — свергнуть царя, поставить у власти свое рабочее правительство.
В полиции не сомневались, что кто-то очень опытный руководит ткачами. Но кто именно — установить не могли. Отца ткачи нарочно не выбрали в Совет уполномоченных, чтобы его не заприметили шпики. Но без Отца не проходило ни одно заседание Совета. И всегда вместе с ним был Трифоныч.
Иваново-Вознесенский Совет управлял городом, как настоящее правительство — первое в России рабочее правительство, первая Советская власть. Заботился о хлебе для семей рабочих. Для охраны порядка организовал боевую дружину. Дружинники носили одинаковые рубашки из черного ластика и широкие кожаные пояса, на которых висели револьверы в самодельных кобурах.
Устав боевой дружины взялся писать Трифоныч. «Боевая дружина формируется прежде всего для того, чтобы служить ядром для будущей революционной армии восставшего народа…»
— Эко ты хватил! — изумился дружинник Степа Каширин, парень с широким добродушным лицом, беловолосый и белобровый.
— Какая ж мы с тобой армия? — посмеиваясь, продолжал Степа. — У армии пушки, генералы и разное там прочее… А мы?
Степа оглянулся на парней, обступивших его и Трифоныча. Те навострили уши: ну-ка, что скажет Трифоныч.