Ирина Шевченко – Третий шеар Итериана (СИ) (страница 112)

Гора посреди острова, остров посреди океана, отрезанный от остальной цивилизации, пока не слишком продвинувшейся в судостроении…

Тут можно неплохо устроиться: местные жители рады чужакам, которых почитают посланцами богов, так как без вмешательства высших сил попасть на остров невозможно.

Тут можно найти покой в стенах монастыря.

Тут можно тихо и незаметно умереть. Флакончик с ядом у Генриха в кармане. Пусть сам решает… Хотя нет. Вдруг надумает отыграться на ком-то из аборигенов?

Опасная емкость перекочевала в кулак к шеару. Да, пусть Генрих сам решает свою судьбу, но не чужую…

— Сомневаюсь, что когда-то ты поймешь, что натворил, — сказал ему на прощанье Тьен. — Но я могу дать тебе почувствовать, хотя бы ненадолго.

Лэйд попытался отступить в сторону, но он ему не позволил. Сжал ладонями вспотевшие виски человека.

— Я жил с этим чувством много лет. Носил его в себе так долго, что почти перестал замечать, но не забыл. Это — то, к чему ты так стремился. Удовлетворение, полученное от свершившейся мести. Ты ведь так и не испытал его? Так я поделюсь…

Кварталы Ли-Рей. Мастерская художника. Три имени, навсегда врезавшиеся в память.

Тогда он насытился местью сполна.

Генриху отдал лишь немного, но лицо археолога искривилось от горечи. Это ведь только говорят, что месть сладка…

— Вверху монастырь, внизу деревня, — напомнил Тьен, не глядя в наполнившиеся слезами глаза. — Успеешь дотемна.

Судьба этого человека его больше не интересовала.

Глава 38

За время отсутствия Тьена ничего не изменилось.

Да он и не ждал этого. Почти.

Разумом понимал, что случившегося не исправить, но не мог, стоя у двери в спальню, запретить себе верить в невозможное.

— Я вернулся.

С порога выглядело так, словно Софи спит, и он простоял там почти минуту, теша и мучая себя надеждой, что сейчас, вот сейчас, она отзовется на его голос. Но нет…

Подошел.

Снова лег рядом. Притянул к себе остывшее тело. Привычно подставил плечо под сделавшуюся тяжелой голову. Пригладил защекотавшие шею волосы.

— Я все правильно сделал?

Некому было ответить, но он знал, что правильно.

— Я не стану таким, как он. Никогда. Потому что у меня есть ты. Даже сейчас есть.

И всегда будет.

В памяти. В сердце. В спокойных и ясных глазах Люка, в шкодливой улыбке Клер…

Когда-то он думал, что если ее не станет, не станет и его. Но Софи не исчезла бесследно, она навсегда осталась частью своего маленького мира и оставила этот мир ему. Он не имеет права уйти, в небытие ли, в безумие ли, и бросить этот мир на произвол судьбы. Судьба неоправданно жестока порой — теперь он понимает это, как никто.

— Я только не знаю, как сказать им. Но я придумаю что-нибудь…

Наверное, он все же сошел с ума. И проявлялось это вовсе не в том, что он лежал в обнимку с трупом, да еще и разговаривал с ним. Не в поцелуях, нежных и в этой нежности совершенно противоестественных. Не в том, как, создавая иллюзию ответной ласки, клал себе на лицо холодную руку с неподвижными пальцами и, закрывая глаза, позволял ей медленно сползать, будто гладя его по щеке… Хотя нет, и в этом, конечно, тоже. Но больше всего сумасшествие его проявлялось в том, что сейчас, после криков и слез, после неуслышанной Огнем мольбы, после разговора с Генрихом, он был спокоен и рассуждал трезво и взвешенно.

Его горе было так велико, что он даже не пытался с ним справиться. Позволив себе утонуть в своей беде, он не захлебнулся, а опустился на дно. И там, на дне, он мог жить, думать и строить планы. Его душа не страдала от боли, она сама стала болью. А боль не способна чувствовать самое себя…

— Придумаю. Я же волшебник. Сказочник. Я сочиню для них самую лучшую сказку и сделаю ее реальностью. Я смогу… Но сначала мне нужно сказать им…

Рассказать Люку и Клер, что их сестры больше нет. Все равно, что заново пережить ее смерть.

Тьен боялся, что не выдержит этого.

Боялся, а значит, его помешательство не было таким уж сильным и необратимым, и он никак не мог решить, хорошо это или плохо. Сходить с ума совсем ему не хотелось, но если бы можно было остаться на дне…

— Однажды в Итериане мне довелось провести ночь в селении сиринов. Это такие люди-птицы… Точнее, они выглядят как люди-птицы, но вообще-то ничего людского в них нет. Сирины — дети стихий, один из младших народов воздуха. Но я не об этом… Мне отвели для ночлега комнату в доме молодой семьи. У них было двое детей. Девочка постарше — наверное, как Клер сейчас, только с крыльями и птичьими лапками. А мальчик — совсем маленький птенчик. Ночью он несколько раз просыпался, мне казалось, что это из-за меня: дети чувствуют чужаков… Он просыпался, и тогда мать брала его на крыло и укачивала. Пела колыбельную. У сиринов красивые голоса. А слова простые были, я запомнил. Только голос у меня не очень, я же не сирин. Но я тебе все равно спою…

Простые слова. Хорошие. О любви, что защитит и согреет в ночи. О том, что завтра наступит новый день, и солнечный свет разгонит сумрак тревог. О том, что счастье — это отражаться в родных глазах.

Но голос у него, и правда, не годится для песен. Низкий и хриплый, а то вдруг срывается на писк, почти на плач. И в очередной раз взяв слишком высокую ноту, он умолк.

Лежал в тишине.

Перебирал тонкие пальчики — ломкие веточки, на одной из которых болталось внезапно ставшее слишком большим бриллиантовое колечко.

Прокручивал в голове разговор, которого всем сердцем хотел бы избежать.

«Люк, Клер, я должен сказать вам…»

Должен, но даже мысленно не мог закончить ни одну из начатых фраз.

Но он сумеет найти слова.

И потом…

Потом — это еще слишком далеко, чтобы пытаться представить, каким оно будет. Главное, чтобы было. Потом.

Только не думать лишнего.

Не стараться понять, почему и за что.

Ответы на такие вопросы находятся легко, и если не запретить себе размышлять об этом, вскоре их наберется несколько сотен. И виновных в случившемся окажется больше, чем один старый безумец. Если искать, выяснится, что каждый хоть в чем-то да виноват, потому что сказал что-то или сделал, чтобы в итоге все получилось так, как получилось. И получится, что все вокруг — враги…

Он не желал доживать остаток жизни, будь то один день или несколько веков, в окружении врагов.

А сейчас… Сейчас и друзья ему были не нужны…

Но они, друзья, об этом не знали.

Фернана шеар почувствовал, едва тот распахнул калитку и ступил во двор. Мог бы и раньше, но слишком отрешился от всего творившегося за пределами своего маленького мира.

И флейм его тоже почувствовал, иначе, возможно, Тьен смалодушничал бы и заставил его поверить, что в доме никого нет…

— Этьен, я тут… — Фер осекся, взглянув в глаза открывшему ему двери хозяину. — Что случилось? На тебе лица нет.

— Есть, — шеар потрогал заросшую колючей щетиной щеку. — Входи.

Ничего не объясняя он направился вглубь дома, а Фернан шел за ним и уже должен был ощутить эманации недавней смерти.

Тьен вошел в спальню и молча присел на кровать рядом с тем, что больше не было его девочкой, но напоминало ее так сильно, что трудно было удержаться от того, чтобы вновь и вновь касаться бледного лица, волос, рук…

— К-как? — флейм замер посреди комнаты.

— Генрих, — не глядя на него, ответил шеар. — Он не забыл Итериан.

— Но я же…

— Не нужно. Ты ни в чем не виноват.

Нельзя искать виноватых, перебирать возможные причины. Ничего уже не изменить.

Наверное, Фер это понял. А может, и нет. Но в любом случае молчал он долго.

Потом осмелился спросить:

— Где он?