Ирина Шаповалова – Путь домой (страница 6)

Свист нарастал, превращаясь в вой, впивающийся в мозг. Инстинкт, древний и мудрый, прижал Веру к земле. Мать навалилась на неё сверху, прикрывая своим телом. Саша вжался в угол.

Раздался удар.

Не звук, а конец звука. Оглушительная, абсолютная тишина, в которую ворвались звон в ушах и тяжелый, гулкий обвал где-то прямо над ними. Потолок подвала вздрогнул, с него посыпались кирпичная крошка и клубы едкой пыли. В просвете, где раньше была дыра для света, теперь была черная пустота, окаймлённая торчащей арматурой. Пыль медленно рассеивалась, пропуская тусклый, серый свет снаружи.

И тогда Вера услышала. Плач. Тонкий, пронзительный, требовательный плач младенца. Он бился о стены подвала, крича о голоде, о холоде, о страхе. И так же внезапно, как начался, он оборвался. Не затих, оборвался. Резко, как перерезанная струна.

В темноте качающаяся тень соседки замерла. Колыбельная оборвалась на полуслове. Наступила тишина, страшнее любого грома. Потом раздался шёпот, ровный, без интонации, обращенный в никуда: «Спи, моя радость, спи… Всё хорошо… Спи…»

Вера, преодолевая парализующий страх, приподнялась. Луч света падал на соседку. Та сидела, прижимая к груди свёрток в грязном одеяле. Но голова младенца лежала на её руке неестественно, под углом, будто кукла с перебитой шеей. Женщина не смотрела на ребёнка. Она смотрела в пустоту перед собой и улыбалась той самой, прежней, доброй улыбкой. И качала бездыханный свёрток.

Вера почувствовала, как что-то внутри неё рвётся. Не мысль, а само ощущение мира. Всё здесь было устроено, чтобы растереть в порошок любую надежду, любое чувство, кроме одного животного желания продлить еще на секунду биение собственного сердца. Ей захотелось отвернуться, заткнуть уши, бежать от этого зрелища. Это было естественно. Это было разумно. И в этом желании отвернуться была особая, манящая простота, смотреть только вперёд, только на себя, только на своих. Забыть всё остальное. Это был путь, который предлагал холод, сжимавший ее сердце.

И тогда, сквозь пыль и этот леденящий соблазн забытья, она это увидела. Не лицо женщины. Её глаза. В них не было безумия. Там была такая бездонная, такая чудовищная боль, что ее невозможно было вместить, осознать. Это была боль, способная разорвать вселенную. И в этих глазах, на самом дне, все еще теплился крошечный, угасающий огонек,отблеск той колыбельной, того мира, где дети не умирают от обвала потолка в подвале. Этот взгляд пригвоздил Веру к месту. Он не просил о помощи. Он просто был. И в этом бытие была такая истина, перед которой меркли все доводы разума о выживании.

«Надо бежать, – хрипло сказала мать, встряхивая Веру за плечо. Её глаза были сухими и очень острыми. – Сейчас затишье. Побегут другие, побежим и мы. В лес».

Они выползли из-под обломков. Саша цеплялся за подол материнской куртки, его лицо было серым от пыли. В руках он держал плюшевого мишку. Он давно не играл с ним, но этот мишка – все что осталось от их дома. Вера бросила последний взгляд в темноту подвала. Тень с мёртвым ребёнком на руках всё так же качалась, напевая беззвучную песню.

Улица встретила их картиной, для которой у человеческого языка не было слов. Только метафоры, жалкие и неточные,ад, апокалипсис, преисподняя. Дома были не разрушены, они были разобраны на части капризным гигантом. Кирпичи, бревна, мебель перемешались в абсурдные скульптуры. Воздух дрожал от жары пожаров и был густ от едкого дыма. И везде лежали люди. Одни неподвижно. Другие двигались, ползли, волочили за собой что-то. Никто не кричал. Стоял гулкий, звенящий шум, составленный из стонов, треска огня, лязга железа и тяжёлых шагов.

Мать потянула их вдоль стены, к окраине, где темнела полоска леса. Их маленькая троица стала частью потока, такого же темного, отчаянного, как они. Вдруг мать замерла. На груде битого кирпича, прямо на их пути, лежал человек. В гимнастерке, пропитанной кровью. Он был жив. Его глаза, широко открытые, метались, ловя их взгляды. Он пытался что-то сказать, но изо рта вырывался лишь хрип, пузырящийся кровью. Рука, грязная и окровавленная, протянулась к ним в немой мольбе.

Мать Веры остановилась как вкопанная. В ее глазах вспыхнула знакомая борьба, та самая, что была у сестры Алисии, но теперь отточенная до мгновенного, смертельного выбора. Жалость против инстинкта. Человек против матери.

«Мама, ну что ты! – прошептал Саша, дергая её за рукав. Его голос сорвался на визг. – Нас самих убьют! Он же… он уже всё! Пойдем!»

Вера смотрела на солдата. Она не видела врага. Не видела героя. Сквозь грязь и кровь она видела мальчика. Ему было лет восемнадцать. Максимум. Щёки, обтянутые кожей от голода и страха. Глаза, в которых плавился ужас. Такие же глаза были у Саши.

Сердце в груди Веры сделало попытку вырваться наружу. Помочь? Подойти? Перевязать? Это означало остановиться. Это означало привлечь внимание. Это могло означать смерть для всех троих. Логика была на стороне Саши. Железная, неопровержимая логика ада. И всё же… Всё же её ноги словно вросли в землю. В груди зашевелилось что-то неуместное, опасное, живое, тот самый огонёк, что она увидела в глазах соседки.

Мать, сжав губы так, что они побелели, отвела взгляд от протянутой руки. В её глазах что-то погасло, закрылось на тяжелый засов. Она резко дернула Сашу.

«Прости, сынок», – прошептала она солдату.

И они пошли дальше, обходя груду кирпичей. Вера шла как во сне, ноги не подчинялись. Она обернулась. Солдат следил за ними взглядом, в котором мольба сменилась пустотой. Его рука медленно опустилась на камни.

И тогда её рука, будто движимая собственной волей, сама потянулась к шее. Пальцы нащупали холодный алюминий фляжки. Последние глотки воды. Ценность. Ресурс. То, за что в этом мире могли убить. Логичный, холодный внутренний голос кричал ей остановиться. Но в её груди бушевало что-то другое, слепой, неразумный порыв, протест против этой железной логики, против этого животного непонимания в глазах умирающего мальчика. Она сдернула фляжку и, не останавливаясь, почти не целясь, швырнула её в сторону раненого. Фляжка звякнула, покатилась по щебню и замерла в полуметре от его ослабевшей руки. Она уже не видела, дотянулся ли он. Она бежала, догоняя мать и брата, а в душе её бушевала страшная буря, стыд за то, что ушла, и странное, крошечное, теплое чувство от того, что попыталась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.