Ирина Рай – Алый цвет моей одержимости (страница 16)
Меня раздражает её спокойный тон и то, что она не пытается оправдываться. Света действительно сильно изменилась. Стала превосходной стервой. Но должен признать, что сейчас эта сучность ей идёт.
– Утоли моё любопытство, – сажусь в мягкое кресло, напротив кровати и внимательно смотрю на неё. – Скольких идиотов, как я, ты развела на свою фальшивую целку?
Её глаза широко распахиваются и она резко садится на постели, совершенно не замечая, что простынь, которой она прикрывалась, сейчас соскользнула, полностью оголив грудь. Чёрт возьми, в гневе она прекрасна, да ещё и в таком виде.
– Что ты опять несёшь?! Ты уже не первый раз упрекаешь меня какой-то чушью, а я даже смысла твоих обвинений не понимаю!
– Хватит! – я больше не выдерживаю её лицемерия и повышаю тон. – Я знаю, что ты не раз делала гименопластику*!
– Гимено… что? – браво! Актёрские навыки на высшем уровне. Сцена много потеряла в лице Светы.
Закатываю глаза, всем своим видом показывая, что мне уже надоела её актёрская игра.
– Погугли, если не знаешь, – равнодушно пожимаю плечами.
– Я знаю, что это значит! Но причём здесь я? Я никогда не восстанавливала девственность! Зачем мне это?
– Может, чтобы никто не догадался, что ты любишь публичный секс втроём?
Она заметно бледнеет, явный шок искажает лицо, а в глазах мелькает стыд и растерянность. Света отворачивает лицо в сторону, наконец подтянув простынь до самой шеи, скрывая от моего взгляда грудь.
– Ты видел фото? – сдавленным шёпотом спрашивает она.
А во мне что-то ломается после этого вопроса.
Надежда. До этого момента я даже не подозревал, что где-то глубоко внутри, эта ниточка еще жила во мне.
– Ещё скажи, что это не ты была на тех фотографиях.
Скажи. Скажи. Скажи!
– Я, – оглушает она меня.
Мне физически плохо, но я выдавливаю ухмылку, чтобы скрыть, насколько больно она сделала своим подтверждением.
– Почему? – тихим хрипом слетает с моих губ.
Она обхватывает себя руками и опустив голову, горестно усмехается.
– Этот вопрос тебе надо было задать четыре года назад. Сейчас это уже не важно.
Некоторое время мы не двигаемся. Она сидит на кровати, прижимая простынь к шее, а я в кресле напротив. Потом она ложится, поворачивается ко мне спиной и глядя на светлеющие от предрассветных лучей солнца шторы, сворачивается в позу эмбриона.
Я же тороплюсь быстрее одеться и уйти. Мне нечего ей больше сказать. Да и наши слова уже никому из нас не нужны. Время упущено. Ошибки сделаны. Ничего не изменить.
Ничего не простить.
Кидаю последний взгляд на свою Конфету и покидаю её комнату. Крадусь до своего номера. Хоть сейчас и предрассветные часы, но персонал уже может начинать активную работу, а мне не нужны лишние свидетели моих ночных похождений. Конечно, никто не догадается, из какого именно номера я вышел, но и желание просмотреть камеры, я тоже не хочу вызывать.
Добравшись до своего номера, заваливаюсь на нетронутую кровать, но сон не идёт. В голове вихрь мыслей, что-то настойчиво зудит и не даёт мне покоя. Я точно что-то упускаю со Светой. Почему она всё отрицает, если уже понятно, что я всё знаю? Зачем продолжать носить эту треклятую маску обиженной и оскорблённой? Тем более, она призналась, что на тех фотках действительно она.
Это всегда было больно осознавать, но признание добило меня окончательно.
Как насмешку вспоминаю нашу ночь.
Я, как идиот, решил больше не бороться с самим собой и поддаться искушению. Принял поражение и пофлиртовав с администраторшей отеля, легко выяснил, что Гриша снял для своей невесты отдельный номер. Странно, конечно, но мне было плевать. Главное, что не придётся затрачивать левые ресурсы, чтобы отвлечь этого мудака на всю ночь.
Когда ворвался к ней в номер, она даже не пыталась сопротивляться. Её накрыла такая же дикая страсть, что и меня. Но я помню, что потом, в течении ночи, у меня мелькала мысль о том, что она временами слишком зажата, слишком стеснительна, что даже в сексе продолжает роль невинной овечки. Тогда я злился и начинал остервенело трахать её, даже не давая ей шанса на хитрость и притворство.
Сейчас же я вспоминаю её шокированное лицо, когда сказал, что знаю о восстановлении девственности. Её обречённости, когда сказал, что знаю про её участие в тройничке. Зачем играть в невинность, а потом признаваться во всём даже без особого давления? Какого хера она вообще играет в эти игры?
Эти явные несостыковки не дают мне покоя, но в голове ни одной мысли.
Беру телефон и набираю начальника безопасности. И похер на время, я достаточно ему плачу.
– Да, – слышу его сонный голос.
– Тим. Что там с Шиминой? Узнал что-нибудь? Времени уже сколько прошло.
– Это так срочно, что ты мне в субботу в семь утра звонишь?
– Не ной. Успеешь выспаться. Так что, есть инфа?
– Что-то есть, чего-то пока нет. Ищем, не переживай. Скоро всё нароем и я тебе всё на блюдечке принесу.
– Давай мне сейчас, что есть.
– Нет. То, что есть сейчас, интереса не представляет. Но если подтвердятся мои догадки, то с тебя оплаченный отдых на всю мою семью.
– Да ладно? Гонишь? Неужели там какой-то эксклюзив?
– Думаю, что да.
– Хорошо, у тебя три дня.
– Ага. Уволишь, что ли, если не успею в три дня уложиться? – ехидничает Тим.
– Вот видишь, ты сам всё знаешь, – так же ехидно отвечаю.
– Всё, Ден, не нуди. Сказал, что работаю над этим. От того, что ты сроки устанавливаешь, я ничего ускорить не смогу. Терпения, брат.
Отключаюсь, испытывая раздражение. Что там можно узнавать о ней больше недели? Он с детского сада копает, что-ли? Так мне не настолько важно знать, с каким рисуночком был её шкафчик и какой стишок она рассказывала Деду Морозу.
Укладываюсь поудобней и непроизвольно вспоминаю, как Света свернулась в позу эмбриона, когда я уходил от неё какой-то час назад. Тогда она вдруг стала такой маленькой, беззащитной, что мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы не подойти к ней.
Снова что-то настойчиво зудит во мне, будто я что-то важное упускаю из виду. Что-то тут не так.