Ирина Ракша – Звезда на ладони (страница 4)
В метрических книгах Николай Григорьевич Цыганов (1800–1833) был записан как «московский мещанин». Хотя по другим источникам, он родился под Петербургом в семье «вольноотпущенного крестьянина» (бывшего крепостного), работавшего в десятые годы по «торговым поручениям» в приволжских (в Саратовском и Симбирском) краях у хлебопромышленника Злобина. Так или иначе, Коля провёл своё детство в разъездах с отцом по России. Учился урывками. Порой, когда на одном месте жили подольше, мальчика даже удавалось пристроить в местный театр «на побегушки». И даже играть на сцене кое-какие жалостливые, «сиротские» рольки. По одной из версий биографов, актёрский талант Цыганова был впервые замечен литератором М. Н. Загоскиным, служившим тогда в Симбирской театральной инспекции. По его-то протекции одиннадцатилетний Коля был «помещён» аж в Московское театральное училище. А через восемь лет, окончив его, стал драматическим актёром Малого театра. И даже получил звание артиста Императорских театров. Для вчерашнего крепостного это был огромный успех. Уже одно то, что его «обожал» великий трагик Павел Степанович Мочалов, говорит о многом.
Обычно после спектакля и многократных выходов на поклон к рампе уставшие актёры приезжали в дом Мочалова на Тверскую, и творческий вечер продолжался у зажжённого камина. Мочалов, лёжа на оттоманке с бокалом вина в руке, просил Николая что-нибудь спеть: «Ну, эту, как её… “Я посею, молоденька, цветиков маленько”. А впрочем, – он царственно махал рукой, – давай любую, у тебя все до слёз хороши!» И Колька, теперь уже Николай Григорьевич, взяв гитару и глядя на пляшущий в камине огонь, неспешно перебирал струны. Теперь это был совсем иной Цыганов, не тот шумный скоморох, что на сцене (обычно он играл роли плутоватых слуг, шутов, комичных старцев). Тонкое, выразительное лицо его преображалось, словно спадала маска, и проступало иное – задумчивое, прекрасное. Чёрные кудри оттеняли бледный высокий лоб, взор больших глаз – полуопущен. На щеках – болезненный румянец. Петь он начинал тихо, словно издалека:
Голос был дивный, глубокий. Его слушали с замиранием сердца. И никто не знал, что песня сия была написана про некую Агашу, которая когда-то утопилась в реке, так и не выйдя замуж.
В театре все знали, что сочиняет Цыганов давно. И музыку, и стихи. Но нигде не печатает их, поскольку ни издателя, ни денег на своё дарование у него нет. Хотя он и подрабатывает ещё и в Большом театре, чтоб оплатить аренду своей приличной квартиры. Исполняет Цыганов там не только драматические роли, но порой и небольшие оперные партии. Ибо голос его «ой как хорош».
Около 50 песен, не просто стихов, а именно «русских песен», написал Николай Григорьевич Цыганов за свою короткую 33-летнюю жизнь. Он писал их легко, как дышал, как пел, как плакал. Не знал, что потом критики назовут его творчество «искренним», «камерным дарованием», жанром «трагедийной народной лирики», а его самого – «предтечей» большого русского поэта А. В. Кольцова. При жизни же его песни расходились по всей стране в списках. «У соловушки одна песня», «Я, как льдинка от лучей, на песочке таю» и прочие. Порой они, уже безымянные, попадали в популярные сборники песен. А великие композиторы тогда и впоследствии сочиняли музыку на эти слова. Например, А. Е. Варламов («Не шей ты мне, матушка, красный сарафан»), П. И. Чайковский («Без поры да без времени сохнет во поле муравушка» и другие), С. В. Рахманинов («Что ты, соловьюшка, корму не клюёшь?»). Но среди всех есть одна особая песня, трепетная, до боли щемящая и за два столетия объявшая души, кажется, всех поколений. И чудится – вот сидит задумчивый автор у пылающего огня и, перебирая струны, тихо поёт:
Цветы запоздалые
И всё это было словно вчера.
Алексей Николаевич Апухтин родился в Орловской губернии в 1840 году. А спустя 53 года, в 1893-м, с великими почестями его хоронил весь Петербург. Катафалк утопал в венках. Толпа провожавших была бесконечна. Звучала бессмертная музыка его ближайшего друга Петра Ильича Чайковского. Годы жизни этих двух великих людей, поэта и композитора, удивительно, мистически совпадают – 1840–1893.
Детство и юность Алёша провёл в родовом поместье Болхово под Орлом в кругу благочестивой, древнего рода, дворянской семьи. Получил прекрасное домашнее, а затем юридическое образование.
Одарён Богом он был щедро. Уже первые публикации его стихов в «Современнике» в 1859-м ошеломили общественность. И скоро Апухтина стали называть «восходящим светилом» и даже «вторым Пушкиным».
Но после ряда талантливых публикаций неожиданно грянула разгромная статья критика Д. И. Писарева на его стихи. Апухтина это глубоко потрясло. Но более того потрясла напечатанная в «Современнике» злая, резкая критика Писаревым творчества Пушкина. Самого Пушкина! Апухтин задавался вопросами. Как, почему, зачем можно безнаказанно пачкать имя гения? И чем ответить? Не дуэлью же!.. «Ввязаться в драку» или уйти с литературной арены, столь политизированной и противоречивой? И Алексей Николаевич – натура тонкая, трепетная, ранимая – делает свой выбор. «Теперь никакие силы не заставят меня, – пишет он друзьям, – выйти на арену, загрязнённую подлостями, доносами и… семинаристами». (Намёк на биографию и окружение Писарева.)
Решив уйти, Апухтин словно воспаряет «над схваткой». Без интереса служит в Министерстве юстиции чиновником по особым поручениям, затем в Орле – юристом при губернаторе. Порой участвует в литературно-музыкальных вечерах. Пишет стихи «в стол, для себя». И почти не печатается. Лишь в 1872–1873 годах в «Гражданине» выходят его не менее талантливые стихотворения. Они звучат в концертах. На его слова сочиняют музыку многие композиторы.
…Однако начинает подводить здоровье: ожирение, тучность, водянка. Алексей Николаевич уезжает в родовое имение. И там, фактически прикованный к креслу, он, как и прежде, находит радость в «писании».
Но… тоскует. Тоскует. По прошлому, по молодости, по прежним питерским друзьям. Модесту и Петру Ильичу Чайковским. Иногда Апухтин дарит рукописные листки со своими стихами гостям или заезжим соседям-помещикам. Так, знаменитые стихи «Ночи безумные, ночи бессонные» одновременно оказались в домах и Москвы, и Питера. Когда поэт в последний отрезок жизни вернулся в Питер, то преподнёс эти стихи Петру Ильичу Чайковскому, которого обожал. И вскоре композитор на великолепные слова написал не менее великолепную музыку.
Правда, сегодня наиболее популярным стал другой вариант романса – на мелодию цыгана А. Спиро. Долгие годы оба варианта успешно существовали. Романс на музыку П. Чайковского исполнялся обычно в концертах, в театре, в дворянских собраниях. На музыку же А. Спиро – камерно, в семейном кругу, в ресторанах.
Однако журнальная критика приняла «Ночи безумные» буквально в штыки. Вновь началась травля поэта: «Исполнять эту пустышку просто позорно». Но прекрасный романс – дитя двух гениев – уже зазвучал по всей России.
Композитор и поэт, волею судеб рождённые в один год, и покинут эту землю одновременно. Спустя два месяца после похорон Апухтина ветреным октябрём той же дорогой двинется вдоль Невы через Питер чёрный катафалк с телом Петра Ильича. И грешная, неблагодарная толпа, ныне неистовая в горе, будет бежать рядом и под бессмертную музыку маэстро сыпать и сыпать ему цветы. «Осени мёртвой цветы запоздалые».
Арго
Вот и вышел наконец закон о защите русского языка. Его давно ждали. Помню, я, работая в редакции одного из московских журналов завотделом искусств, получала от читателей множество писем. Страна буквально взывала, кричала об этой насущной проблеме. И тогда я написала вот этот очерк.
Здравствуйте, друзья! Передо мной ваши письма. В них не только добрые слова по поводу своевременной рубрики «В начале было слово», но и многочисленные горячие мысли о родной русской речи, о языке. Вот некоторые из них.
Серафима Васильевна Зорина из Москвы пишет: «Когда к нашему сыну, вполне нормальному старшекласснику, приходят друзья, они сразу начинают говорить на каком-то почти непонятном, тарабарском языке: “кликуха”, “тащиться”, “стебануть”, “фуфло”, “оттянуться”, “крутой”, “прикид”, “ништяк”… Что это: кризис русского языка или мы так безнадёжно устарели?»
Пенсионер В. Дадыко со станции Удельная сердито пишет: «Слушать противно, когда в электричку вваливаются эти остолопы и орут: “Падло, канай, блин”. Это они так, видите ли, общаются». Уважаемый В. Дадыко, вы употребили очень уместное слово «остолоп». Объясняю его. В Древней Руси селения огораживали бревенчатыми «столпами» – кольями. Отсюда и пошло «кол дубовый», «осина стоеросовая», «остолоп», что и сегодня означает – дурной, примитивный верзила.
А вот что написал Игорь Скривенко из Твери: «Я теперь смотрю футбольные матчи только по телевизору. Ходить на стадион стало противно. Вокруг мат-перемат. Молодые орут как уголовники. Я сам не ангел. Но тут – приходишь домой как оплёванный. Скажите, может, к этому пора привыкать? Может, это теперь уже норма?»