Ирина Ракша – Звезда на ладони (страница 13)

Дипломатичные люди всегда успешнее эгоистичных… А вот я уж – вовсе, вовсе не дипломат. Хотя, впрочем, и не эгоист. (Так мне кажется.)

Свободная воля – это щедрый Божий дар человеку. Но это ещё и проверка. И испытание, ему данное, – личная ответственность. Ежечасно на нём лежащая за всякий его поступок…

В мире всё прочно и накрепко скроено, слито, взаимосвязано. И в макромире, и микромире. А нарушитель всего – человекгрешник.

А это выражение знает в мире каждый. Марк Твен: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены». И горько, и смешно.

Современный анекдот.

– Маша, а вы смогли бы полюбить радикала?

– Ради чего-чего?

Не притворяйтесь, что вы лучше, чем есть. Быть самим собой – это великий ТАЛАНТ. И его можно и нужно растить и усиливать.

Западная толерантность. Как известно, это слово, по сути, означает терпимость. А в России (и особенно в СССР) инородцев, иноверцев, иностранцев не просто терпят, а… уважают. Как братьев единой крови. И это христианское чувство братства мудрее и выше, чем западная хвалёная добродетель этого самого господина Талейрана. Говорил же всем нам Господь: «Для Меня нет ни эллина, ни иудея». Все люди на земле равны. Ибо в каждом человеке заложен сам образ Божий. Его частица. Жаль, что на земле не все грешники помнят это.

Надо уважать тело человека. И живое тело, и мёртвое. Ибо тело создано Богом, и в нём хранится Божья душа. Его образ. А на грешной земле и ныне отношение к трупам чудовищное. И на фронтах, и в моргах, и в концлагерях, и в больницах, да повсюду, по всей земле. Порой даже вообразить страшно, до чего доходят иные. Что творят, как жутко поступают с умершим. Воистину, «не ведают, что творят».

Сейчас очень популярна медицинская фармфирма с красивым названием «Эвалар». Так что это такое? А вот что. Родилась эта фирма когда-то в сарае на окраине алтайского городка Бийска. Там кончалась железная дорога и начинался Чуйский тракт, уходящий вверх в горы, до самой монгольской границы. Идущий по правому берегу быстротечной горной реки Катуни. Так вот, в этот городок Бийск местные женщины (в основном старушки из глубинки, из горно-алтайских сёл) привозили на автобусах и попутках мешки собранных ими целебных трав. Цветов, ветвей, корешков, росших вдоль Чуйского тракта, по берегам быстрой Катуни и у Телецкого озера, в лесных чащах, полях и горах. И это богатство сдавали в этом сарае на вес (на больших напольных весах) за сущие копейки – выплату гонораров. Но зато эти деньги всегда были верные, постоянные. И они не гнушались, знали: курочка по зёрнышку клюёт. К тому же старики занимались этим почти весь год, с ранней весны и до снега. А командовали приёмкой их мешков с разнотравьем (а ещё и от мужиков-охотничков принимали более ценные мешки, набитые камнями мумиё, отстрелянными с потолков горных пещер) две местные энтузиастки, бойкие красивые тётеньки Эвелина с Ларисой. Вот так и зарождалась ныне престижная, богатейшая фирма-концерн «Эвалар». Ныне истинный многоэтажный квартал здоровья. (Разросшийся по всей России дочерними фирмами.) А вот куда теперь, спустя полвека, делись две эти сибирячки Эва с Ларисой, входят ли они в коммерческую дирекцию, ворочающую миллионами, и прочее-прочее, я, к сожалению, не знаю. Не ведаю. А «Эвалар» так расцвёл, что поправляет здоровье миллионам в нашей стране.

Господь то и дело испытывает моё смирение. Но мне от этого порой приходится трудно. А Бог всё терпит. И вновь и вновь посылает мне испытание на смирение. На терпимость.

Молись Богу тайно (не афишируй). А Он воздаст тебе явно. На то и есть воля Божья.

Не помню, кто именно из писателей-мудрецов в античные времена первым сказал (потом это многие повторяли, вплоть до наших дней): «Ни дня без строчки». Фраза, конечно, ёмкая, она как постулат для любых столетий. И каждого автора очень подстёгивает. Вот и я подстегнулась к работе, стараюсь её выполнять. Только форсаж начинать надо было гораздо раньше… Хотя и нынче тешу себя надеждой, оправдываюсь: ничего-ничего, наверстаю. Лучше поздно, чем никогда. Ну что ж, если «чем никогда», то, конечно, лучше уж поздно.

Я ещё застала и помню те времена (послевоенные), когда белые овальные сдобные булки называли сайками. С хрустящей складочкой вдоль всей «спинки». Потом эти сайки долго назывались «французскими булками». Но потом власти в борьбе с «иностранщиной и космополитизмом» многое изменяли. И сайки стали именоваться теперь «городскими». Очень патриотично. Но потом и «городские» сошли на нет. И про вкусные хрустящие сайки вообще было забыто. А моя странная память и по сей день хранит их вкус. Даже помню, как в Останкино, где мы жили в бараках на 3-й Останкинской улице, мы с мамой ходили в продмаг отоваривать продуктовые карточки. Потом за хлебом в булочную, которая рядом. И я, держа маму за руку, скулила: «Ма-ам, а ма-ам… Ну давай купим сайку… Саечку». Вокруг стоял такой немыслимо вкусный запах свежего, только что привезённого тёплого хлеба, что голова кружилась. «Вот все продукты выкупим, – машинально отвечала мама, – тогда посмотрим, на сайку останется или нет». И порой оставалось. Ах, какое же это было хрустящее чудолакомство! И я жадно съедала его, не дойдя до дома. Аж пальцы и нос в муке́!

Я очень люблю животных. Всяких. От собаки до ужа, от слона и до ежа. Всю жизнь, с раннего детства. Сколько помню себя. (Много фото на эту тему.) И всегда любая информация о животных (особенно о жестокости к ним) мгновенно меня напрягала, непроизвольно заставляла сильнее биться сердце. (О людях сказать такого не могу.) На старых чёрно-белых фотографиях, сохранившихся со времени ВОВ – Великой Отечественной войны и эвакуации нас с мамой за Урал, вижу себя, малышку, в обнимку с разными кошками и собаками. Позже, на алтайской целине – с коровами, лошадьми. А вот и с подбитым соколом, которого долго лечила. И верхом на своей любимой лошадке Ласточке, когда в «Урожайном» работала почтальоном. А есть фото – на Украине, в родном селе моего отца Пединовке – с гусями, всюду ходившими за мной, как щенята. А ещё доящей капризную козу, рогатую, белую. И все они были мне словно родня, которую не забыть. Как точно Киплинг сказал когда-то: «Мы с тобой одной крови». Про многих любимых зверушек я написала в своей прозе. В романе «Белый свет», в повести «Охота на волков», да мало ли где ещё. И потому не удивительно, что, вернувшись в Москву с алтайской целины, я прямиком отправилась поступать в Ветеринарную академию. На Волгоградский проспект. Это почти на краю Москвы. Мечтала навсегда и профессионально связать свою судьбу с животными. Конечно, домашними. Хоть растить их, хоть беречь, хоть учить, хоть лечить. И была уверена в успехе. Мой аттестат зрелости (голубая такая страничка с серебристыми виньетками) об окончании десятилетки в селе Грязнуха (ныне Советское) был в порядке, почти все пятёрки. Однако… однако всё случилось иначе. Категорически.

– А вы, голубушка, опоздали, – сказала мне строгая дама в приёмной комиссии, сидевшая за столом, заваленном кучей бумаг и папок. – Ну и что, что вы с Алтая? Что из глубинки… Не знаю, не знаю, откуда вы взяли такое расписание. У нас приёмные экзамены уже неделю идут. Ну и для студентов идут разные там зачёты, переэкзаменовки. А абитуриенты сейчас как раз сочинения пишут. – Она опускает лицо в бумаги. – А по приёму в вузы Москвы, так ведь расписания разные. Не день в день. Вам это надо было бы знать.

Я стою перед ней совсем убитая с пачкой своих документов в руках и с «Учительской газетой». Там на последней странице и напечатаны сроки приёма в вузы. Господи, какая всё же нелепость… Какой неожиданный шок, просто удар судьбы. Опоздала. Но уходить – ноги окаменели, идти не хотят. Упрямо стою. Ну просто вдруг все мечты – вдребезги. Наконец дама отрывается от бумаг, смотрит на меня, застывшую, повнимательней. Даже сочувственно. Подбадривает:

– Ничего-ничего. Если вы хотите именно к нам в ветеринарный, на будущий год приезжайте. А пока опыта набирайтесь. Опять же стаж прибавится. Наша профессура любит крестьян со стажем. У них и дисциплина, и стипендии. Они и практику обычно проходят у себя на родине. В своих сёлах.

Я медленно, как варёная, поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж. Там на площадке дверь с надписью «Лаборатория». А дальше идёт коридор, длинный, пустынный. По одну его сторону высокие окна смотрят на летнюю улицу, по другую – четыре высокие двери с номерами аудиторий. И вся жизнь, такая интересная и мне пока недоступная, идёт именно там, за этими дверями. Там, в аудиториях, сидят студенты – будущие и настоящие зоологи, ветеринары. И перед ними мудрые профессора вещают, читают лекции. И мне так не хочется покидать это институтское пространство. Охота быть причастной к нему. Охота хоть ещё немного подышать манящим студенческим духом науки.

В грустном раздумье стою у подоконника. И тут вижу, как дверь лаборатории открывается и в коридор выходит девушка, очевидно студентка. И уверенно, по-деловому шагает по коридору в мою сторону. Она спешит, она несёт перед собой на белом медицинском поддоне (как на подносе) какой-то учебный экспонат. Гулкие её шаги – всё ближе, ближе. И тут я вижу, что лежит на поддоне. Это серый котёнок со вскрытым, вспоротым и пустым нутром. А его внутренности розовым комком лежат с ним рядом. И этот котёнок, этот подопытный экспонат ещё жив. Он мелко-мелко дрожит и смотрит на меня застывшими серыми глазками. И жуткое это явление под стук каблучков студентки минует меня и не спеша уходит вдаль по коридору… А я?.. Я онемело стою у окна не в силах вздохнуть, шевельнутся, не в силах двинуться с места.