Ирина Пичугина-Дубовик – Тонечка и Гриша. Книга о любви (страница 10)

– А самое-самое, –  после рассказывала сёстрам Тонечка, – это портянки! Хоть и сушили одёжу в сенях, а по коридору дух такой шёл! Вот скажу ещё про газеты. Когда на заставу привозили газеты, это был праздник! Газеты – они не только для новостей! Их наши оборачивали на ногу между двух портянок. И ноги тогда долго-долго оставались тёплыми. А наши-то весь день в снегу по пояс! Или под дождём! Вот газеты и спасали! А крысы! Ой, мамочки! И откуда только брались? Жилья вокруг вроде нет, а крысы – вот они! Сначала до того дошло, что колыбели стали на блоках к потолку подвешивать. Но потом наши-то съездили в Александровск и привезли пару кошек. Первое время у мурок с крысами шла война: кто кого. А потом кошки дали жару! Утром просыпаешься, выходишь на крыльцо… А там крысы выложены в ряд! Это наши мурки постарались, докладывают об успехах! Так и успокоилось со временем.

Продукты на заставу завозили.

Коренные сахалинцы особо предупреждали о цинге – недуге от нехватки витаминов. Поэтому жёны и дети пограничников всё лето провели в «собирательстве»: ягоды, грибы. Делали запасы в свежевыкопанном погребе. Цинга, с ней не шутят, она уносит жизни незаметно, но лихо. Как ни береглись, но в первую зиму было две смерти от цинги. Потом научились с ней бороться. Делали хвойные настои, местные показали лечебные травы и корешки. Сделали и «ледник» для хранения продуктов. Осенью пошла охота. На границе можно было подстрелить кабаргу (косулю), уток, гусей… лебедей.

– Гриш, ты лебедей не трогай! – просила Тонечка.

– Да посмотри, какой пух у них! Вон Пестуновы такие подушки набили!

– Гриш, не надо нам подушек, свои есть.

Жалела Тонечка чудесных птиц. Часто смотрела, как нежно обнимаются лебедь с лебёдушкой шеями, как плывут они рядом, беззвучно рассекая прозрачную гладь вод.

– Гриша, ведь если лебедя убить, то и лебёдушку тоже нужно… Чтобы она, бедная, не мучилась.

– Это ты, Тось, о чём?

– А они парой век живут. И верны друг другу до самой смерти. Сам подумай, какая ей жизнь, если ты ладо её убьёшь.

– Всё-всё, Тось, вот уже и глаза на мокром месте… Не трону я лебедей твоих.

А Тонечка всё думала и думала. И не столько о белых птицах, сколько о том, что каждый день умирает она от страха, когда Гриша уходит на службу. И каждый день как заново рождается она, когда Гриша, весёлый или усталый, вымокший и холодный или замученный неожиданно жарким для Сахалина солнышком, возвращается к ней. Как обмирает её сердечко при виде его в дверях их комнатки. Как в тысячный раз не верит она глазам своим – вот же он, её сказочный королевич Елисей, в синей форме со звёздами, смотрит на неё таким жарким взглядом, от которого вся она тает, тает…

Но далеко не безоблачным было молодое счастье.

Вовсе не легко-гладкой – служба пограничника.

Опасно было. Ой, опасно!

Жили на военном положении.  Японцы часто, особенно ночами, совершали вылазки через границу, их приходилось отбивать огнём. А семьи пограничников в это время жались с детишками в окопах с бойцами рядом – садистская жестокость японцев всем была известна.

Но хуже всего были подкопы. Японцы прорывали подземные ходы и могли выскочить из-под земли в любое время и в любом месте. На соседней заставе напали ночью на семейный барак. Убили многих. Диверсантов сумели отбить, но мёртвых к жизни не возвратить… Судьба командира той заставы, «проглядевшего» этот подкоп, оказалась страшной. После многочисленных допросов его расстреляли. Как предателя и пособника японского империализма. К месту расстрела конвоировать его, еле передвигающего ноги, приказали двум пограничникам его же заставы. Страшно легло им это на душу, они-то знали, что не углядишь за подкопами, что никто не виноват в случившейся трагедии, что на месте их командира мог быть любой. А их командир не оговорил никого, чтобы облегчить свою участь, всё принял на себя. И вот теперь ведут они его, неузнаваемого, тихо шепчущего одно: «Я не враг, скажите всем, я не враг…» А сделать-то ничего они не могут… Довели и сдали расстрельной группе… Одно только и смогли, что напились потом до бессознательности.

Ходили разговоры, что японцы, умеющие говорить по-русски, пытаются пробираться по подкопам и вербовать на нашей стороне границы осведомителей, суля щедрые дары. Говорили, что кое-кого из местных даже поймали за руку, обнаружив при обыске японские консервы. В этих случаях долго не разговаривали.

Странно и страшно было на границе.

Потом, после, Тонечка рассказывала матери и сёстрам, округляя глаза:

– Сахалин-то и наш, и японский. Застава же – на границе.

– Так представляете, – говорила Тонечка, понизив голос. – Эти японцы стыда не имеют. Станут к нам спиной вдоль их границы, штаны спустят, наклонятся вперёд, так и стоят с голыми…

– Да что ты, – ужасались сёстры, – вот так прямо и стоят? Бесстыдники… А если бы наши им солью влепили?

– Нельзя, со значением в голосе отвечала Тонечка. – Граница. Конфликт государственный бы вышел. – Потом тихонечко смеялась – А пару раз, втихаря, наши залепили им из рогаток прямо в …! Помогло. Правда, на время.

8. Остров Сахалин. Верочка и Лизочка. Новое назначение

В июле 1932 года наконец пришло лето. И принесло с собой поветрие. Дифтерит. Заболели детки в общежитии.

Заболела и Тонечка.

Да ещё в тяжёлой форме. Чуть плёнками не задохнулась. Долго её в старой больнице города Александровска выхаживали.

Несколько месяцев.

Гриша изводился страхом за неё.

Однако обошлось. Выздоровела Тонечка, только сердце начало иногда подводить. Врач сказал, пройдёт. Но с детьми обождать надо. Тонечка переживала.

В семьях молодых только прибывших пограничников пошли детки.

А пелёнки-распашонки?

А одеяльца?

А где взять? Город Александровск – не ближний свет. Да и нет там ничего…

Прошёл год после достопамятного побега Тонечки в замужество.

Теперь ещё и девять месяцев.

Скоро и Тонечка станет молодой мамой.

Она хоть и счастлива до беспамятства, но носит тяжело и имеет странное пристрастие. Нравится ей запах антрацитного дыма из поселковой котельной. Истопник её уважает, прикатил валун и постелил на него телогрейку, чтобы Тонечка не подстыла. Она там часами может сидеть и смотреть на чёрный дым…

– Черноволосого родишь, – утверждал истопник.

Да как в воду глядел.

Вот и родилась здоровенькая девочка с чёрными волосиками и чёрненькими глазками, складненькая и крикливая, вся в Катерину – теперь уже бабку. Тонечка хотела назвать её Катериной, но Григорий, не спросив жены, привёз в Александровский роддом свидетельство на имя Вероника.

Тонечка даже рассердилась и расстроилась!

Что это за имя?

Как жить доченьке с ним?

Это была их первая ссора. Так или иначе, но доченька стала – Верочкой. Хорошенькая и пухленькая, но своенравна – до ужаса, только глаз да глаз за ней!

Тонечка часто писала матери о своей жизни, о Грише, их любви и семейном счастье. Просила простить и принять.

Катерина сначала молчала, но когда родилась первая внучка, не выдержала и оттаяла. Теперь мать и дочь обменивались новостями.  Катерина в каждом письме передавала зятю поклон.

Маленькая Верочка бегала за бабочками, которых тут, на Сахалине, водилось видимо-невидимо. Ярко-оранжевые с чёрными полосками, лимонно-чёрные с острыми крыльями, а однажды перед Верой села огромная синяя бабочка с зеленоватым металлическим отливом, двумя хвостами и удивительными крыльями, концы у которых были чуть загнуты книзу. Чудесная гостья сидела, медленно сводя и разводя блестящие на солнце опахала.

Дразнила.

Верочка такого чуда в своей маленькой жизни ещё не видела. Непослушными пухлыми пальчиками попыталась она схватить живую игрушку, оказавшуюся просто гигантской в сравнении с Верочкиной ручкой, но волшебная бабочка неожиданно легко вспорхнула и унеслась.

Верочка безутешно и горячо заревела.

Прибежала Тонечка и никак не могла понять, что так расстроило её всегда весёлую малышку.

Прямо под Новый, 1935 год Гриша принёс домой под мышкой огромный свёрток. Тонечка разложила на топчане новую пограничную форму Гриши.

– Ой как красиво-то! И пошито хорошо. Гриша, примерь, а?

Грише и самому не терпелось. Старое обмундирование истрепалось и износилось в бесконечных просушках, просолилось в трудах боевой пограничной «страды».

А тут – всё совершенно новое!

Ворча в притворном недовольстве, Григорий надел синюю гимнастёрку и примерил фуражку. Она была с тёмно-синим околышем, светло-зелёным верхом, чёрным широким козырьком и чёрным клеёнчатым ремешком –  можно закреплять под подбородком. Из фуражки выпала новая пилотка и светло-зелёная звезда.

– Тось, нашей мне звезду на пилотку. Это на лето будет.

– Гриша, смотри, новый шлем!

Действительно, выдали и новый серый шлем, пахнущий шерстью и складом.

– Вот красота!

– Я его ещё поберегу. В старом похожу пока…

А Тоня, забыв всё, разглядывала и разглаживала пальцами материю, выданную на портянки. Фланель, до чего же хорошая…