Ирина Оганова – Падение в неизбежность (страница 20)

Марина раскинула руки, глубоко вдохнула терпкий запах лета и почувствовала облегчение, словно скинула с себя нечто отвратительное и гадкое: «В принципе, что произошло? Ровным счётом ничего существенного. Насочиняла себе и расклеилась оттого, что всё оказалось не более чем выдумкой. И хорошо, что не вписалась в дурацкую историю с непредсказуемым концом». Конечно, было тягостно осознавать, что её самоуверенности нанесён огромный урон. «Когда тебе под сорок, надо немного реалистичней смотреть на вещи», – впервые она задумалась о том, что время летит до отвратительного быстро и наступит момент, когда со многим придётся смириться. Ей захотелось скорее прижаться к Игорю и искать у него защиты от самой себя. И этот Фёдор, будь он неладен, здесь совсем ни при чём. Дело только в ней.

Судя по доносившимся голосам, семейство расположилось в деревянной беседке, выкрашенной в традиционно травянисто-зелёный цвет, и, как и ожидала Марина, на столе красовалась румяная шарлотка, вернее, всё, что от неё осталось. Игорь вскочил со стула.

– Нуты даёшь! Зачем-то в «Асторию» поехала… А разоделась-то! Дачница!

«Понятно… Мишке позвонил, – сообразила Марина. – Странно, что он ничего не сказал. Поаккуратней надо. Мало ли… А если бы с Фёдором, например, увидел… Вломил бы? Вряд ли! Не похоже на Михаила. Вредный, но немногословный, никогда ни одного лишнего вопроса не задаст. Полное впечатление, что всё до фонаря. Сколько раз с бабами в машину набивались и при нём обсуждали всякую ерунду. Он как отсутствует. Скажешь ему что-нибудь, не с первого раза реагирует, словно оглох. Может, на ус наматывает?»

От Игоря пахло окрошкой, луком и чёрным хлебом. Он по привычке крепко обхватил её руками и на мгновение прижался щекой.

– Садись уже!

Светлана Николаевна засуетилась и начала предлагать и окрошку, и куриные котлеты, и остатки оливье.

Степан Емельянович хранил молчание и по-новому, подозрительно, поглядывал на невестку, словно увидел в ней нечто такое, чего до сегодняшнего дня никогда не замечал.

– Есть не хочу. Чаю выпью. А где, кстати, Сашка?

– Уехал в Дюны[3], – вскользь заметила Светлана Николаевна и побежала за чем-то в дом.

– Что значит – уехал? – Марина уставилась на Игоря.

– Ну что опять?! Понятно же, что не один! С соседями и их мальчишками. Он уже, знаешь ли, не ребёнок с нами весь день высиживать.

Степан Емельянович встал, молча схватил газету со стола и бесцеремонно отправился в дальний конец участка, где прямо под раскидистой берёзой стояла раскладушка, которую складывали и убирали только на зиму. От дождей и сырости она выглядела плачевно и была сплошь покрыта рыжей ржавчиной, оттого что всё лето до глубокой осени категорически запрещалось её прятать или передвигать. Степан Емельянович был уверен, что никто и никогда не сможет её правильно поставить на место, только он, и то изрядно потрудившись. Он был архитектором и, видимо, во всём любил точность. Одним словом, человек со странностями. В Игоре было много от отца, хотя, скорее всего, он больше походил на мать; иногда казалось наоборот, до конца было не разобраться.

Светлана Николаевна принесла из дома только что вскипевший чайник.

– Сейчас чаю налью.

Она хлопотливо переставляла поближе к Марине вазочку с шоколадными конфетами, полную тарелку разных печенюшек и пиалу с домашним клубничным варением.

– Бери шарлотку. Правда, чуть подгорела снизу. Но мужики ели, нахваливали. Да, Игорёш? – она с нежностью взглянула на сына и неожиданно подошла к нему, схватила за голову и чмокнула в темечко.

– Ну мам! – засмущался Игорь и по-детски покраснел.

«Милый он у меня…» – отметила Марина и опять загрустила. От шарлотки отказаться было сложно. «Откуда такой жор? Надо заканчивать с углеводами, прёт как на дрожжах. По мне эндокринолог плачет. Может, со щитовидкой что?» После шарлотки с клубничным вареньем разморило окончательно, и ей захотелось вытянуть ноги. Голова снова опустела, печали перестали быть печалями, всё, к счастью, возвращалось на круги своя. «Всё-таки как хорошо, когда всё хорошо!»

– Пойду прилягу на часик. А то сейчас засну на стуле.

– Немудрено! – засмеялась Светлана Николаевна. – Ещё и выпивали вчера, поди. Эх, молодёжь!

«Да уж! – подумала Маринка и невольно рассмеялась в ответ. – Для кого-то я ещё молодёжь! Приятно».

На веранде было чуть прохладней, солнце всегда обходило стороной эту часть дома. Она скинула босоножки и в чём была завалилась на старый плюшевый диван, удобно устроившись на большой перьевой подушке, от которой едва доносился запах дачной сырости. Избавиться от этого запаха было невозможно, она всегда чувствовала его, и он по-своему нравился ей и напоминал детство.

Марина часто гостила у бабушки под Зеленогорском. Вроде то же направление, на машине не более двадцати минут по свободной трассе, а воспоминания совсем другие, словно бабушкина дача находилась за тридевять земель от Разлива. Наверное, всё дело в детских воспоминаниях, они другие, ярче, что ли. Ей всегда казалось, что там она попадала в настоящую сказку, с дремучим лесом, лешими, маленькими феями, похожими на стрекоз.

Бабушка Аглая была художницей, не сильно признанной, никто особо не считал её творчество высоким, хоть спрос на картины и был. Она писала маслом и акварелью всё, что видела вокруг себя, улавливая каждую пронзительную мелочь, что-то очень важное и бесценное. В её реалистичных картинах, порой с самым простым сюжетом, было много теплоты и душевной чистоты, которой вдруг стало критически всем не хватать. Когда бабушка умерла, Марине было пятнадцать, и родители тут же продали ветхий, покосившийся дом, считая, что избавились от огромного обременения и забот. Вместе с очень родным человеком она потеряла и возможность бывать в этом прекрасном месте.

Поначалу Марина не понимала, куда делись бабушкины картины, в кабинете осталась висеть всего лишь одна её работа – детский портрет отца. Когда позже появился огромный интерес к творчеству бабушки, родители сетовали, что поторопились и за бесценок продали все картины, некоторые раздарили знакомым, и даже попытались вернуть хоть что-нибудь, но подаренное никто возвращать не захотел. Да и земля в этом месте вдруг начала расти в цене и выросла до баснословных размеров. Так что везде прогадали родители, недальновидными оказались. Марина их за такое равнодушие и цинизм чуть презирала, особенно отца, что никогда по достоинству не ценил свою мать, светлого и талантливого человека.

Она попыталась заснуть, лениво открывала и закрывала глаза, потом резко встала и стянула с себя джинсы, которые больно впивались в бока и не давали заснуть окончательно. Только начала дремать, пришло сообщение, по всей видимости, в WhatsApp. «Викуся из Милана или Любка со своей ненавистью к мужскому полу. Не буду читать! Потом…»

Рука сама потянулась к телефону. Она вытаращила глаза и вскочила с дивана как ошпаренная. «Привет. Это Фёдор. Я не стал тебя догонять в" Астории". Ты слишком быстро бегаешь. Какие планы на вечер?»

Она перечитывала сообщение, и вдруг ей стало не по себе, словно он совсем рядом, и если прислушаться, то можно различить его дыхание. Марина быстро закрыла приложение и затаилась, как в детстве, когда пряталась за занавеской в гостиной, стоило ей услышать, что папа пришёл с работы. Каждый раз она ждала, что он первым делом непременно начнёт искать свою Маришу, ведь обещал. А он никогда не искал, забывал, и она каждый раз сильно огорчалась. Потом в один день надоело играть в эту игру, одной неинтересно. А с Артёмом отец возился. И почему говорят, что мужчины дочерей любят больше? Ей такого испытать не довелось. Может, от этого она так долго тянула со вторым ребёнком, а когда решилась, ничего не получалось. Игорь не раз предлагал сделать ЭКО, страстно хотел девочку – Марина была категорически против: гормонами закормят, в себя не придёшь, ещё и не факт, что получится.

Первой мыслью было не отвечать на сообщение. Скорее всего, не получив ответа, он больше не напишет.

Пришло новое сообщение. Марина вздрогнула и со страхом заглянула в телефон. «Ты занята? Или думаешь, что мне ответить? Сейчас 17:30. Я буду ждать тебя в восемь в "Астории" Я уезжаю сегодня ночным поездом. Надеюсь, у тебя получится. Мне показалось, что ты смелая девочка».

Марина ухмыльнулась: «О да-а-а-а!» Стало тревожно, она чувствовала опасность и одновременно странный азарт. Ей надо во что бы то ни стало улизнуть. Но как? Такого никогда ещё не было. Если она придумает что-нибудь внятное, это не вызовет никаких подозрений. Сна и усталости больше не существовало, её потряхивало от возбуждения. Она знает, что скажет Игорю. Любка! Напилась и бездыханная валяется дома. Умоляет приехать, иначе помрёт. Такое уже однажды случалось. Маринка в тот день поехать не могла, перепоручила Вике. Они с Игорем были в театре, и он ещё долго возмущался, что умная баба, а вечно срывается и не даёт никому покоя: ни бывшему мужу, ни подругам.

Она нацепила босоножки, чертыхаясь, натянула джинсы и помчалась в беседку, судорожно обдумывая план действий: «Ещё и шести нет! Надо быть в восемь. Сегодня воскресенье, и к вечеру обязательно будут пробки в сторону города. Значит, в самый раз». Бессовестно врать Игорю, глядя в глаза, оказалось гораздо проще, чем она предполагала. Была бы цель. Она удивлялась, с какой искренностью возмущалась Любкиным поведением и в то же время, не скупясь на эпитеты, выражала беспокойство по поводу её состояния. Самым неожиданным было бы услышать, что Игорь поедет вместе с ней. К счастью, этого не произошло, и вернуться в город он предполагал лишь в понедельник, к вечеру.