Ирина Нестерова – Любовь любит тишину (страница 1)
Ирина Нестерова
Любовь любит тишину
Когда электричка, словно уставшая птица, выплюнула Миру на маленьком перроне, воздух встряхнулся от запаха влажных берёз и речной прохлады. Был конец августа, тот короткий промежуток, где лето уже не в силах жечь, но ещё помнит, как умеет пахнуть полевыми травами. Мире было двадцать шесть, и она возвращалась в город своего детства впервые за последние десять лет – для того, чтобы закрыть старую дверь, которую никто не использовал.Дом бабушки стоял на окраине, на тихой улице, где клены сплетались ветвями поверх забора, словно ласково прикрывая от мира всё, что происходило под ними. Бабушки не стало полгода назад, и Мирина мать, со своей немецкой рациональностью и нежеланием заходить в прошлое, перевела квартиру на имя дочери и предложила продать. Мира упрямо отказалась, хотя не знала, зачем.Вечером, разбирая посылки и древних лоскутных кукол, она откопала деревянные настольные часы. Их корпус был гладко натёрт до янтарного блеска, стрелки остановились на том же мгновении, в котором они когда-то жили – на половине шестого. На циферблате кто-то тонко процарапал: «Слушай». Вероятно, дед, музыкант, который когда-то учил Миру слышать сквозь шум магазина и автобуса целую симфонию мальчишеского смеха и собачьей лая. Она взяла часы в руки и в первый раз за день позволила себе заплакать.
Ночью ей снилось, что дом – это не место, а музыкальный такт, в который можно возвращаться, когда в городе срываются счёты. И часто в этих снах она слышала голос, в котором было что-то знакомое и чужое одновременно. Голос говорил: «Слушай», и за этим словом плыли ласточки и корабли.Утром Мира пошла в городскую библиотеку, где хотела найти старые фотографии, вырезки из газет, предметы, которые могли бы объяснить бабушкин смех и тоску, как будто она всю жизнь чего-то ждала. За столом каталогов сидела девушка с живыми глазами и веснушками, она подняла взгляд и улыбнулась:
– Вам помочь?
– Я ищу фотографии старой музыкальной школы, – ответила Мира. – И, возможно, статьи о фестивалях двадцать лет назад.
– О, у нас тут клад, – девушка кивнула. – Я Соня. Пойдёмте, я вам покажу.
Они прошли мимо ржавых батарей и деревянных полок, к шкафу, где хранились архитектурные планы и большие альбомы. Соня ловко вытаскивала папки, расстилала их на столе, и город прошлого выныривал из жёлтой бумаги: женщины в платьях из ситца, мальчишки с гармонью, сцена под навесом, над которой висела вывеска: «Дом культуры – музыкальная гостиная».
– У вас в глазах – этот берег, – сказала вдруг Соня. – Вы отсюда?
– Я – внучка Елизаветы Андреевны. Она жила на улице Кленовой.
– Я её помню! Она приходила к нам с пирогами-пирожками на День библиотекаря… Простите. – Соня улыбнулась. – Очень тёплый человек.
Мира кивнула и опустила глаза, чтобы не расплакаться прямо в эту светлую, ржавую библиотеку.Среди фотографий она наткнулась на знакомую линию плеч – тонкую, аккуратную, как у птицы. Это была она, маленькая Мира, стоящая на сцене с ксилофоном. Рядом, чуть наклонившись, – мужчина с густыми темными бровями, он держал в руках дирижёрскую палочку. Под фото было написано: «Учитель Антон Руссо и ученики музыкального кружка».
– Антон Руссо… – тихо сказала Соня. – Он же потом уехал в Петербург, стал композитором. Вы его помните?
– Я помню звук его голоса и его руки: их движение, – сказала Мира, сама удивляясь своей памяти. – Он всегда говорил: «Слушай – это важнее, чем играть».
Соня принесла папку со статьями. В одной из них было интервью Руссо, с фотографией, где он уже взрослый, известный, в чёрном свитере, и сквозь его взгляд пробивалась всё та же тёплая ясность. Он говорил о музыкальном фестивале в их городке, о том, как провозил неразрешённые инструменты, о том, что истинная музыка живёт в простоте. Там же было написано, что он собирается приехать в город к юбилею школы в конце недели, и что в Дом культуры привезут его новое сочинение – «Письмо для одной комнаты».
Мира почувствовала, как у неё холодеют ладони. Комната… Письмо… Слишком много совпадений. Она поблагодарила Соню, оставила телефон, и пустила под ноги город.Днём она завела часы. Сначала туго, как будто кто-то в них жил и сопротивлялся. Она толкнула маятник, тот лениво пошатнулся, словно неподкупная птица на ветке. Тиканье разрезало комнату, словно впервые разделив её на «до» и «после». В этом тиканье не было спешки. Оно не требовало ничего, кроме того, чтобы быть рядом и слушать.
Под вечер пришла Соня, принесла пирожки – «по традиции», сказала она – и приглашение на закрытую репетицию в Дом культуры. Она с заговорщицким видом наклонилась к Мире:
– Вообще туда пускают только исполнителей и организаторов, но я договорилась. Думаю, вам важно быть там.
Они пошли под луной, которая выглядывала из-за тополей, словно любопытный ребёнок. Дом культуры теперь был меньше, чем в детстве, но он дышал всё тем же запахом лака, пыли и надежды на чудо. В маленьком зале сидели музыканты, на сцене стояла виолончель, и рядом с ней – он. Глаза – смуглые, брюнетные, как полночь. Голос – тихий, мягкий, от которого у тебя начинают дрожать кисти, как от первого морского ветра в мае.
– Мы начнём, – сказал он. – Послушайте, пожалуйста. Это – письмо.
Музыка была похожа на шёпот. Она начиналась из ниоткуда, как капля, падающая в колодец, и расходилась кругами. В этих кругах Мира слышала собственные шаги по коридору детства, бабушкино «суп готов», дождь, и то, как часы в соседней комнате в полшестого роняли на массивный ковёр маленький звук, напоминавший улыбку.Антон поднял глаза, и на секунду что-то осветило его лицо – взгляд, как если бы он узнавал. Пальцы виолончелистки шли мягко и точно, как золотые рыбки, пробегающие по воде. Когда музыка закончилась, Мира не знала, как встать. Она была ближе к чему-то, чем за последние десять лет.
Соня сжала ей локоть:
– Пойдёте поздороваться?
– Он меня не вспомнит.
– А вы попробуйте.
Антон разговаривал с организаторами, смеялся. Смех был таким же: как тонкая река, бегущая по камням. Мира подошла и почувствовала, что знает, где у него на щеке белёсый шрам – он появился, когда он катался на велосипеде без рук и упал. Она знала это не потому, что помнила, а потому, что музыка сказала ей.
– Антон, – произнесла она. Сухо, потому что слезы укатились обратно по горлу.
Он повернулся и по-настоящему удивился:
– Мирка?
Его ладонь легла на её плечо так, будто всё это время не было ни Петербурга, ни фестивалей, ни тихих зим, где они были чужими людям, а родными – лишь снегу. Потом он стал серьёзным, как мальчик, который понимает правило игры впервые.
– Ты… – Он замолчал. – Я сейчас скажу что-то глупое. Ты поменялась и не поменялась. Можно – я буду смотреть, чтобы понять?
Они ушли в пустой коридор, где лампы жужжали не хуже вызванного мотыльком лёгкого сумасшествия. Антон облокотился о стену и, как раньше, когда он придумывал с детьми мелодии из трёх нот, потер виски.
– Сколько лет прошло? – спросил он.
– Десять. Нет, больше. Двенадцать.
– Ты исчезла.
– Я уехала. Сначала в университет, потом – работа. Я думала, что надо много успеть. Много доказать.
– Кому?
– Тому, кто в зеркале всё время сомневается. И – тебе, наверное. Я всегда чуть боялась твоего света. Он был слишком честным. – Она улыбнулась горько. – Ты смотришь на человека так, что нечем прикрыться.
Антон опустил глаза. Его голос стал ещё тише.
– Я уезжал, потому что мне казалось: если я останусь, я не стану тем, кем должен стать. Но уезжая, я потерял… – Он искал слово. – Место.
– Дом.
– Да. Дом. Я теперь понимаю: дом – это не стены, это ритм. – Он улыбнулся глазами, узнал её часы. – У нас дома в классе были часы на половину шестого. Помнишь?
– Они у меня. – Мира улыбнулась уже по-настоящему. – Вчера завела.
– А я написал «Письмо». Письмо – для комнаты, где остановились часы. Я ездил по городам, сидел в номерах, считал выступления, а возвращался всегда туда – где тиканье говорит: «Не торопись». Это письмо – тебе. – Он удивился собственным словам и не стал отступать. – И бабушке твоей. И тем детям, которые, может, уже выросли, но ещё не забыли, как звучит снег, когда ты будешь его слушать, а не просто идти.Мира ещё не вставила свои слова в эту музыку. Она вдыхала и выдыхала, пока двери не распахнулись, и в их коридор хлынули голоса, хлопки, кофе из буфета, короткие новости жизни. Антон близко наклонился к ней и сказал:
– Завтра в четыре перед концертом я там, у реки. Хочешь – приходи. Просто посидим и послушаем.
Она кивнула.
Дома она снова завела часы и выпила чай из бабушкиной чашки с побитым краем. В окно смотрела луна, та самая – чья игра давно уже не удивляет, а успокаивает. Мира думала о том, что за это время она научилась всем глаголам деловитости: справиться, успеть, закрыть, отчитать. Но она забыла главный – быть. Она вдруг очень сильно захотела быть – рядом с ним, рядом с собой, рядом со всем, что было, есть и будет. И в этой простоте ей перестало быть страшно.Река была зелёной, вязкой, как если бы лето, уходя, оставляло себе право ещё чуть-чуть задержаться. Антон пришёл с палочкой, которую нашёл на тропинке. Он постучал ей по перилам, опять тихо засмеялся:
– У дерева тоже есть ритм. Слышишь?