Ирина Муравская – Поиграем в кошки-мышки? (страница 5)
– Твоей.
– Что?
– Твоей семьи. Не моей. Меня не впутывай. И да, мне абсолютно плевать, кого ты трахаешь. Все, что для меня имеет значение, – брошенная тобой мать, которой теперь приходится в одиночку отбиваться от грязных сплетен.
– Надо же! Впервые тебя заботит что-то, кроме себя. Жаль, не по существу.
– И что это должно значить?
– То, что за своим эгоизмом ты никогда не видел дальше собственного носа. И очень удивишься, когда наконец на тебя снизойдет озарение. – Демонстративно пройдя мимо, отец оставляет меня одного в гостиной.
И вот такая хрень между нами была всегда. Сесть и поговорить нормально хоть раз? Еще чего, не дождешься. Только вечное недовольство, упреки и тупые вбросы из разряда «додумай сам».
Раздосадованный, поднимаюсь наверх, в одну из отведенных мне гостевых спален, испытывая непреодолимое желание свалить отсюда к чертям собачьим. Очевидно же, что мне здесь места нет, как бы мачеха ни верещала про: «
Наш дом.
Шустрая, однако. Времени зря не теряет, быстро взяла отца в оборот. Еще и ко мне пытается подмазаться, играя во всепонимание и добродушие. Лицемерие просто зашкаливающее.
Не стал бы принимать участия в этом цирке фриков, прямо сейчас запрыгнув в крошку и свалив на передержку к матери в осиротевший-опустевший особняк, как планировал изначально, но эта фиолетововолосая…
Карина, значит.
Нет, ну это ж надо! Судьба настолько благосклонна, что сама направляет ее ко мне в руки. Разве что бантиком не перевязывает.
Сука. Какая же ирония: год тишины – и вот она, в шаговой доступности. Трындит с мамашей у себя. Причем долго трындит, пока та не уходит. По шагам слышно.
Несмотря на новый ремонт и звукоизоляцию, все вибрации ловятся без труда. Вот скрипнули петли, вот топот по ступеням, несколько минут тишины, а затем снова шлепанье босых пяток. Приглушенный стук и бубнеж. Видимо, кое-кто не вписался в косяк.
Выглядываю в коридор, замечая приоткрытую щель по диагонали от себя. Соблазн перебороть сложно, поэтому легким пинком заставляю дверь распахнуться настежь.
Кадр. Карина стоит посреди комнаты с стеклянной кружкой кофе, стискивая зубами бутерброд. На голове кривая гулька, вместо джинсов безразмерная борцовка до колен. Или это должно называться платьем?
Неважно.
Самая прелесть в том, что под ним ничего нет. Это отлично видно благодаря широким вырезам.
– Чего надо? – выплевывая бутер в руку, хмуро воззряется на меня она. – Стучаться не учили?
– Лифчик надень, а то недостаточно грозно смотришься.
– Я в своей комнате. Хожу в чем хочу.
Мельком бросаю взгляд на громоздящиеся баррикады коробок, приютившийся в углу мольберт и прислоненные к стене полотна. Эта тоже, что ль, из творческих? Похоже на правду, памятуя ее бесшабашность.
– Да не, чумичка. Я тебя огорчу: твоего тут ничего нет.
– Как и твоего.
Туше.
– Тоже верно, – хмыкаю, переключаясь на стройные ножки. – А раз так, полагаю, можно обойтись без дешевого церемониала. Так что не удивляйся, если я буду захаживать к тебе. Периодически. Ты ведь не забыла, на чем мы закончили в прошлый раз? Пришло время закрыть гештальт.
– Я думала, это пройденный этап.
– Шутишь? Должен же я получить хоть какое-то удовольствие от поездки! Но если будешь себя хорошо вести, и тебе перепадет чуток счастья, – подмигнув, бросаю ей ехидно и возвращаюсь к себе.
Сегодня, так и быть, дам отсрочку, пусть обвыкнется с мыслью, что ловушка захлопнулась и слинять повторно уже не удастся, а вот завтра…
Завтра начнется веселье.
Кирилл Крестовский.
КИРИЛЛ, мать его, КРЕСТОВСКИЙ!!
Мало того что мажор, имя которого несколько лет назад гремело в скандальной хронике на весь город, и есть сын В. В., так еще и это ТОТ САМЫЙ парень из клуба!!
А, как оно? Комбо, блин!
Я фигею. Я тихо фигею.
Ни за что бы не сопоставила эти факты в единое из-за разных фамилий. Почему разных? Наглая морда решила взять мамкину?
Но да зато все сразу встает на свои места. Теперь понятно, ху из ху, потому что о Крестовском не слышали только глухие.
До своего отъезда он так успел накуролесить, что слухи еще долго обрастали подробностями, в которых отделить истину от воспаленного воображения уже попросту не представлялось возможным.
Окончательно зафиксированная в Сети информация: на руках мажорчика чья-то смерть – последствия нелегальных уличных гонок. На этом все.
Дальше гадай: несчастный случай это или же вообще брехня и никаким жмуриком там не пахнет – тут никто уже точно не скажет. Но то, что Кирилл – скандально известная личность, это факт.
Интрижки с моделями, мутные развлечения, стоящие на шаткой границе с законностью, еще более мутные компании, дебоши в ночных клубах…
Неудивительно, что папаня сбагрил его куда подальше: чтоб сыночка-корзиночка не отсвечивал и не портил репутацию бизнесу. Это ведь я, лошара такая, не знала, что Крестовский его отпрыск, а другие-то знали!
Да чего уж, я даже в глаза его не видела прежде. Момент, когда он гремел на весь Интернет, меня как-то деликатно обошел стороной.
Чем я занималась в это время? Сколько мне тогда было? Лет шестнадцать где-то, а я тогда боролась с собственными подростковыми комплексами, поэтому за другими особо не следила.
Короче, офигеть. Просто офигеть.
И еще больше офигеть, что у этого товарища шарики за ролики заехали, раз он начал столь тактично угрожать мне расправой.
Закрыть гештальт ему надо, видите ли. Что, все манекенщицы, извиняюсь, уже отлюбленные и перелюбленные? Больше никого не осталось, раз на меня переключился?
Ну, подумаешь, затусили разок.
Ну, подумаешь, поцеловались разок.
Другой. Третий…
Ну, подумаешь, я первой на него с ногами забралась, одурманенная обалде-е-ено пахнущим дорогой кожей салоном…
И вообще, у меня тогда мозги в узелочек завязались исключительно из-за тачки. Ну и впрыснувшегося в кровь адреналина, так как та ночка выдалась на редкость драйвовой и душа требовала завершить все эпичным перепихоном с незнакомцем.
Душа требовала, но гордость не позволила.
А потому что нехрен рот свой открывать ни к месту и брякать что ни попадя! И без него догадываюсь, что таких одноразовых у него выше крыши. Блокнотик, наверное, уже забит проставленными галочками.
Мы потому даже имен друг друга не спрашивали, все равно не вспомнили бы наутро, однако ведь должны быть какие-то границы тактичности. Тем более в момент прелюдии.
Это я, если что, с апломбом мысленно распинаюсь, репетируя пылкую речь. Стоя как раз-таки перед зеркалом в ванной и мучая тюбик зубной пасты. Судя по степени непроизвольного сдавливания – представляя, что душу кое-кого.
Фу, теперь руки грязные. И раковина.
– Крышечка, миленькая, ну ты-то куда? – ворчу, нагибаясь за беглецом, выскользнувшим и давшим деру. Причем, по закону подлости, под ванную, в самый угол. Знаете такие пафосные корыта на позолоченных ножках? Вот мне туда. – Вот от кого-кого, а от тебя такого не ожидала. Это, знаешь ли, подло.
– Еще и с вещами разговариваешь? А ты чеканутей, чем я думал, – раздается позади язвительный смешок, заставляющий подскочить от неожиданности и садануться затылком о керамическое дно.
– А-ау-ч, – шиплю с зубной щеткой во рту, кое-как поднимаясь с карачек и потирая ноющее место.