Ирина Мельникова – Пятнадцать поцелуев (страница 8)

– Глеб!

– Я просто проверил, – тут же со смехом он поднял вверх руки, признавая своё поражение.

– Не обижайся, ты хороший парень, просто не мой типаж. Если найдёшь кого-то первым, я не обижусь.

– Фух, – выдохнул он с театральной гримасой.

– Уже нашёл? – по-своему истолковала я его реакцию, затаив дыхание. Это облегчило бы мою совесть.

– Нет, но ты же понимаешь, что однажды нам придётся их разочаровать… – повторил он за мной.

Вообще-то, в школе Глеб мечтал стать актёром и участвовал во всех школьных постановках. Но родители, естественно, были против, поэтому теперь он работает в банке и, кажется, ничуть об этом не жалеет. По крайней мере, не показывает вида. А вот задатки актёра остались…

– Мне кажется, мы заходим на второй круг.

Мы опять посмеялись, а потом началась официальная часть, и можно было ненадолго умолкнуть.

Меня хватило на пару минут. А после я стала переписываться с Алёной и Сашей, и вечер стал в два раза лучше.

Домой мы вернулись ближе к полуночи. Отец – изрядно захмелевший, мама – уставшая. Я сразу же скрылась в своей комнате и, осилив всего пару страниц книги, выключила свет. Следующий день обещал стать куда более приятным. Нас ждала встреча с Сашей.

Он ждал меня у метро. Изначально мы собирались в кино, но потом передумали и просто отправились бродить по Москве. Нам было, о чём поболтать.

Единственное, что меня насторожило (уже второй раз!) – ему снова кто-то позвонил, он снова отошёл на значительное расстояние и отвечал сдержанно и не слишком довольно.

Расспрашивать было неудобно, и я промолчала. Постаралась как-то отвлечься от гнетущих мыслей и стала вспоминать своё детство. О том, как рисовала картинки, помещала их в самодельные конверты и бросала в почтовые ящики одиноким бабушкам и дедушкам в нашем подъезде (тогда мы жили куда скромнее).

А ещё в детстве у меня была гувернантка, но вовсе не добрая старушка Арина Родионовна или строгая, но справедливая Мэри Поппинс. Скорее, она была похожа на Фрекен Бок. Довольно грузная, с сердитым выражением лица и бескомпромиссным способом воспитания. Она умело играла «милую старушку» перед моими родителями, но как только за ними закрывалась дверь, я должна была ходить на цыпочках, не требовать есть, пока не дадут и тихо сидеть со своими игрушками. Она же могла подолгу болтать по телефону или смотреть сериалы по телевизору.

– Звучит как фильм ужасов, – посочувствовал Саша. – И ты не жаловалась родителям?

– Жаловалась, конечно. Они не верили. Перед ними она ведь играла другую роль. Думали, я просто обиделась на неё за то, что не скупает мне все игрушки, которые требую. Она им так сказала.

– И сколько так длилось?

– Около года. Нет, чуть поменьше, месяцев восемь. Я точно не помню, мне было четыре года. Но однажды отец пришёл раньше с работы за какими-то своими бумагами и застал весьма живописную картину: я сижу в одиночестве и рыдаю в одной комнате, гувернантка, которая должна была мной заниматься – в другой, общается по телефону. В общем, был скандал, и больше я её, к счастью, не видела. Потом пришла другая тётечка, помоложе. Учила меня рисовать. Но через год у неё родился внук, и она уехала. Потом была третья – где-то полгода. А потом я пошла в школу и стала самостоятельной.

Ну, точнее, меня возил водитель, на дом приходила репетитор – с ней я учила второй язык, а ещё была няня, которая кормила меня и всюду сопровождала. Но об этом я Саше уже не сказала.

– В общем, как-то так. А какими увлекательными историями можешь похвастаться ты? – сощурив хитрый взгляд, взглянула на парня.

– М-м-м, дай-ка подумать… По семейному преданию, был у нас когда-то прадедушка, который поругался на рынке с цыганкой, и та его прокляла. Само собой, никакой цыганки не было, а прадедушка был милейшим человеком, не обидевшим за свою жизнь даже мухи, но всё-таки приятно, когда есть на кого свалить вину, если что-то идёт не так. А у нас вечно всё идёт не так. Почему-то я постоянно оказываюсь в неподходящее время в неподходящем месте.

– Ну, один раз точно повезло, – как бы между прочим заметила я. – Например, когда ты пришёл на квартирник к Алёне и случайным образом встретился с девушкой…

– А-а, такой, рыженькой, – подыграл он.

– Ну да, у неё русые волосы с рыжеватым оттенком. И, зовут, кажется, на букву «В».

– Точно! Ну, однажды должно же было повезти кому-то в моём роде. Я счастливчик.

Мы засмеялись, а потом возникла неловкая пауза. Он как будто хотел меня поцеловать – мы даже идти стали медленнее, – но не решился.

– Расскажи про свою семью, – попросила я, не выдерживая. – У тебя есть братья или сёстры?

– Нет, я один.

– А хотелось когда-нибудь?

– Да, от брата я бы не отказался. А у тебя есть?

– Никого, – грустно вздохнула я. – Мне бы очень хотелось. И сестру, и брата. Я даже имена им придумала в детстве. Ну, я же не знала, кто это будет – сестра или брат, но очень надеялась, что он появится. Должен был появиться. Но родители решили по-другому. В общем, мама сделала аборт. Мне было восемь лет и, кажется, я переживала по этому поводу больше всех.

Задерживаться на грустной ноте мне не хотелось, и я постаралась скорее продолжить беседу:

– А кем работают твои родители?

По непонятной причине Саша молчал.

Я взглянула на него, не зная, чем вызвана эта заминка. Может, задумался и не услышал?

– Не знаю, как тебе сказать, – наконец начал он, кажется, продумывая наперёд каждое слово. – Я не могу так просто ответить на твой вопрос. Придётся начинать издалека. И это совсем не простая история.

Я смотрела на него, словно давая согласие на то, чтобы слушать. У него просто не было выбора.

Оказалось, что в детстве у Саши была счастливая семья. Жили они в Ростове, потом переехали в столицу, и здесь Саша пошёл во второй класс. Освоился быстро, нашёл друзей. Жили скромно, но планы были громадные. У папы отец жил в Москве – Сашин дедушка. Бабушка умерла лет десять назад. А отец Сашин был военным, поэтому в детстве им часто приходилось переезжать. Но Саша был поздним ребёнком, родителям было уже прилично за тридцать, когда он появился. Поэтому в его памяти остались только Ростов – там они жили три года и Москва – в неё он влюбился сразу же.

Потом отец погиб. Саша не сказал почему, а я не нашла в себе храбрости, чтобы спросить. Мать начала пить. Он, чтобы прокормиться (учился тогда в седьмом классе), сдавал бутылки. Однажды мать даже забыла про его день рождения – он тогда очень плакал. Иногда у неё наступали моменты просветления, и тогда она каялась. Но хватало её ненадолго. Пришёл раз домой, а мужики выносят его кровать – мать продала. За две бутылки. С тех пор он спал на полу на матрасе. А однажды эту картину застал его дед, который пришёл наведаться к внуку с невесткой, зная об их «нестабильной» ситуации. И сказал Саше одно только слово: «Собирайся». Но мальчик проявил твёрдость духа:

– Тогда мать совсем пропадёт. Я хоть от неё алкашей других прогоняю.

Порой было страшно. Пьяные мужики ломились в квартиру, соседи звонили в полицию, а он – пятнадцатилетний мальчишка – грудью стоял: «Не пущу!» Мать могла сутками спать, потом выходила на пару дней на работу – мела дворы. Потом опять уходила в запой. Её жалели, не увольняли. А она давно уже не любила ни жизнь, ни сына. Только водку.

Однажды Саша буквально чудом сумел её стащить с окна – собралась уже прыгать. Вряд ли разбилась бы насмерть – третий этаж, но повредилась бы сильно, и что тогда? С пятнадцати лет ухаживал бы за матерью-инвалидом?

Всё изменилось в одночасье. Саша учился в одиннадцатом классе, готовился к поступлению в вуз, уже знал, что за направление выберет – информационные технологии. С матерью не советовался – ей всё равно. А вот деда спросил – тот одобрил.

Мать пришла, когда он делал уроки. Стукнула дверь – прислушался. Если сейчас всё вокруг начнёт грюкать – значит, пьяная.

Но было тихо.

Пару минут он подождал, потом вышел в коридор.

Мать сидела на пуфике, подняла на него мутные глаза и слабым голосом произнесла:

– Я у отца была…

«Совсем крыша съехала», – подумал Саша.

– На кладбище, – добавила мать. – Он мне снился сегодня. Представляешь, первый раз за все годы. И так ругал! – она схватилась за голову, опустила её, прижимая к коленям. Потом опять заговорила: – Сказал потом: «Пойдём со мной». И вижу, входим в какое-то помещение. А кругом иконы, свечи, пахнет ещё так… Я поняла, что мы в церкви. И говорю: «Мне сюда нельзя». А он отвечает: «Сюда-то тебе и надо». И проснулась. Пошла на кладбище, потом домой возвращаюсь – дай, думаю, в нашу церковь зайду, тут вот, на соседней улице. Захожу, а там внутри как во сне. Всё то же – иконы те, свечи… Эти… подсвечники, в общем, в тех же местах… Разве такое может быть, Сашка? Вот и я думала, что не может. Тут батюшка идёт, остановился рядом и говорит: «Вам, может быть, помощь нужна?» А у меня слёзы как покатились… Ну, я ему всё рассказала – про жизнь свою непутёвую. Потом говорю: «Ой, вы же, наверное, куда-то шли… Извините, что я так…» А он отвечает: «Приходи, сестра, завтра на исповедь». И дал мне молитвы, которые прочитать нужно. Как думаешь, Сашка, есть у меня шанс новую жизнь начать?

В этот момент она смотрела на него так, как утопающий смотрит на шлюпку вдали – свой единственный шанс к спасению.