Ирина Матлак – Прислуга в гостинице духов (СИ) (страница 45)

О да, я хотела, о чем не преминула сообщить. Но уговаривать на рассказ его не собиралась, ограничившись утвердительным кивком и вернувшись к рисованию. Герман ожидаемо молчал и, как это обычно бывает, заговорил как раз тогда, когда я подумала, что мне снова не удастся ничего услышать.

— Я узнал, что обладаю способностями, не свойственными простым людям, когда мне было девять, — он по-прежнему не двигался, но его взгляд будто заволокло туманом. — Я видел то, чего не видели другие. Безмолвные тени, встречающиеся мне на каждом шагу, казалось, не замечали меня. Но я замечал их. Мне никогда не удавалось рассмотреть их отчетливо, зацепиться за детали, но я точно знал, что они существуют. Они не трогали меня, никак не мешали, и привыкнуть к их постоянному присутствию оказалось несложно. Так прошли семь лет. Затем, в какой-то момент я вдруг отчетливо почувствовал, что могу взаимодействовать с ними. Мне захотелось попробовать поймать хотя бы одну из теней, дотронуться до нее. И у меня получилось. Выжил я чудом, а тень растворилась. Я не хотел ее уничтожать, но когда мы соприкоснулись, во мне проснулось неудержимое желание убивать.

— Так значит, ты видишь безликих тенями? — незаметно для себя прекратив рисовать, спросила я. — И это тот первый, уничтоженный тобой безликий, оставил этот шрам?

Герман кивнул:

— Чтобы прийти в себя, мне потребовался месяц. А потом я стал гордиться тем, что умею, захотел испытать свои силы вновь. Я никому не рассказывал о них, никто бы не понял.

— И ты это сделал? Снова попытался напасть на тень?

— Не успел, — было сложно понять, что теперь отражалось в колючих голубых глазах. — Они напали сами, вместе. Но не на меня. На мой дом, мою семью, пока я находился в городе.

Выронив карандаш и даже этого не заметив, я осторожно проронила:

— Но ведь они в основном охотятся на духов…

— В основном, — жестко усмехнувшись, подчеркнул Герман. — Это была месть глупому мальчишке, сунувшемуся туда, куда не следовало.

Наступила недолгая, но очень напряженная пауза, а затем он продолжил:

— Мои родители и сестра до сих пор числятся пропавшими без вести, потому что от них не осталось ничего. Ничего, кроме пары золотых украшений. Не видь я собственными глазами, что с ними делалось, тоже считал бы, что они просто исчезли. Я вернулся домой как раз в тот момент, когда безликие разделывались с матерью. Даже самому заклятому врагу не пожелаю такое увидеть…

Я была ошеломлена. Даже моего буйного воображения не хватало, чтобы представить, как все это происходило, и что чувствовал в тот момент Герман. Каково это — разом лишиться всей семьи? Да еще и своими собственными глазами увидеть, как их зверски, нечеловечески убивают?

— Они даже не кричали, — мускул на лице безликоборца дрогнул. — Не могли. Но эти полные ужаса и страданий глаза… А я ничего не мог сделать. До сих пор не понимаю, почему безликие в тот вечер не убили и меня.

Я больше ни о чем не спрашивала, но Герман меня уже словно не замечал:

— Помню, я тогда полночи шатался по городу, мысль идти в полицию меня почему-то не посетила. Потом пошел дождь, я сел на электричку и поехал черт знает куда. Шел по проселочной дороге, останавливался у заборов, зашел в какой-то двор, смотрел в окно… Странно, но моему воспаленному сознанию тогда казалось, что в этом окне сияет свет. Не от лампы, просто свет… мягкий такой, согревающий. Как будто там находился кто-то знакомый и родной. Я цеплялся за него, чтобы не упасть в черную пропасть, а потом появился Тэйрон. Он шел за мной уже несколько часов, узнал, что случилось в городе. За ту ночь это было не единственное нападение безликих. Как я узнал позже, пострадали еще две семьи и множество мелких духов. Я тогда ничего не соображал, но когда Тэйрон велел идти за ним, почему-то послушался. Он рассказал мне, кем я являюсь, взял к себе в помощники и показал мир, скрытый от большинства людских глаз. Без него я бы пропал.

Слов все еще не было. Наверное, нужно было что-то сказать, но выражать соболезнования казалось несвоевременным, а утешения — попросту глупым. Только сейчас я и понимала, что сделало Германа таким закрытым. Сгладить боль утраты полностью минувшие четырнадцать лет способны вряд ли, разве что только ее приглушить. Я попыталась представить, что стало бы со мной, увидь я смерть родителей с Сашкой… и не смогла.

Наверное, выражение моего лица было очень красноречивым, поскольку вернувшийся из своего прошлого Герман заметил:

— Ты сама просила рассказать.

— Спасибо, — все, на что хватило меня.

— За что? — его левая бровь выразительно приподнялась.

— За то, что поделился, — просто ответила я и, немного подумав, невесело добавила: — Знаешь, я может и не умею говорить красивые слова, да и кажусь поверхностной веселой девочкой, но… я правда сожалею. Хотя и не способна до конца осознать все, что тебе пришлось пережить. Ты сильный человек… по-настоящему сильный. Не только физически, морально.

Мне хотелось сказать что-нибудь еще, но я не соврала: говорить красивые и правильные слова никогда как следует не умела. И все же, несмотря на то, что Герман больше ничего мне не ответил, я чувствовала, что этот разговор нас в некоторой мере сблизил. Почти не сомневалась — эта тема до сих пор является для него болезненной, и обсуждал он ее со считанными людьми… или вовсе не обсуждал ни с кем, кроме Тэйрона.

Когда я вернулась к рисованию, погода заметно испортилась. Солнце скрылось за пеленой пока еще слегка сероватых облаков, но ветер уже приобрел запах скорого дождя. И все же сидеть прямо на траве, держать в руках карандаш и пытаться передать выражение лица расположившегося напротив меня человека, было… снова не хватало слов, чтобы описать эти чувства даже самой себе. Волнительно, приятно, доверительно — только малая их часть. Где-то внутри я все еще поверить не могла, что это действительно происходит. Так и казалось, что после очередного штриха я вдруг проснусь, и вся эта сцена исчезнет.

Никогда не думала, что могу испытывать такую гамму чувств всего из-за одного мужчины!

Наверное, прошло около четверти часа, прежде чем я вновь с головой погрузилась в работу. Отсутствие академического образования давало о себе знать, и дело шло не так гладко, как мне бы хотелось. Раньше я самостоятельно пыталась изучать книги по рисунку, читала разные статьи о построении и анатомии лица, но практики все-таки не хватало.

И все же некоторая схожесть постепенно стала появляться. Она была заметна лишь намеком, а мне хотелось добиться ее целиком. Передать ускользающее выражение глаз, ухватить суть, облачив ее в узнаваемые черты…

Чиркал карандаш, появлялись новые пятна и линии, и чем больше их становилось, тем сильнее уплотнялся туман в моей голове. Рука двигалась почти неконтролируемо, а я все гналась за образом, который так сильно хотела ухватить. Казалось, осталось совсем немного, я вот-вот его настигну, но что-то словно мешало, и противное чувство, когда не можешь что-то вспомнить, становилось еще острее.

Это было так странно — понимать, что перед тобой сидит человек, которого ты одновременно и знаешь, и которого не можешь вспомнить. Словно вы с ним встречались в какой-то прошлой жизни, а сейчас переродились и не можете друг друга узнать…

В себя я пришла от стука первых капель. Дождь начинался медленно, но по всем признакам обещал перерасти в настоящий ливень. Герман заметил это вместе со мной и, поднявшись, помог мне сложить в рюкзак разбросанные вокруг карандаши.

Только в этот момент заметила, что, не глядя, использовала их почти все…

На рисунок он тоже порывался посмотреть, но этого я не позволила, быстро засунув свое неоконченное творение в папку. Даже сама не взглянула, решив, что посмотрю на «творение» свежим взглядом во время следующего сеанса. Ну а в том, что этот сеанс состоится, я не испытывала почти никаких сомнений.

Я ожидала, что мы вернемся в гостиницу, но у Германа были иные планы. И, надо сказать, планы эти я целиком и полностью одобряла. Почти бегом мы добежали до ближайшего кафе, миновав при этом торговый центр, у которого на дереве мокли два неразлучных гуся.

Мимо кафешки, куда мы вошли, я проходила неоднократно и не раз хотела войти внутрь. Вот случай и представился.

— Прости, что не ресторан, — в голосе Германа, открывшего передо мной дверь, слышался сарказм.

— Ах, какая досада, — пропела я, оценивая местный интерьер.

Внутри кафе оказалось уютным и милым, выдержанным в темно-синих и зеленых тонах, контрастирующих с развешенными на стенах гирляндами светящихся лампочек. Строго говоря, это заведение было скорее кофейней, о чем свидетельствовала вывеска с уймой наименований кофе, а также обилие на витрине сладостей.

Как раз когда мы вошли внутрь, за нашими спинами обрушилась ливневая стена, чей шум перекричал звучащую в кофейне музыку.

Заказав кофе, мы присели за рассчитанный на двоих и стоящий у окна столик.

В который по счету раз я не знала, о чем заговорить. Понятия не имею, что вдруг на меня нашло, но пока нам не принесли кофе, не проронила ни слова!

От Германа это не укрылось:

— Я начинаю думать, что в тебя вселился дух молчания.

— А такой существует? — моментально отреагировала я, вернув дар речи.

— По крайней мере, мне не встречался, — усмехнувшись, он придвинул к себе чашку. — Но кто знает, какие духи затеряны во множестве миров?