Ирина Матлак – Десятая жизнь (СИ) (страница 58)
По вкусу найш и впрямь походил на грог, только еще более пряный, с хорошо различимым оттенком алкоголя, крепкого чая и гвоздики.
— Не желаете потанцевать, господин темный маг? — озорно поинтересовалась я.
— Пожалуй, воздержусь, — хмыкнул тот. — Не люблю танцы.
Кошмар какой! Ну как, как можно не любить танцевать?
Махнув рукой, я помчалась к костру и вскоре влилась в калейдоскоп танцующих. Музыканты заиграли новую композицию, начало которой было не слишком динамичным, позволяющим плавно войти в танец. На пластичность я не жаловалась никогда, но сейчас чувствовала свое тело в разы более легким и сильным, чем прежде, ощущала его необычайную гибкость и сполна ею пользовалась, наслаждаясь каждым движением, каждым мгновением этого прекрасного вечера, взмывающими в небо искрами костра… Сейчас я была просто Ритка, которая любит жизнь и любит танцевать.
Я ощущала, как летит подол платья, слышала, как бьются сердца — мое и других танцующих, как дыхание становится одним на всех, как стучат чьи-то каблуки, как поет, сливаясь с остальными инструментами, звучная скрипка. В какой-то момент танцующий рядом мужчина взял меня за руку и закружил. Я засмеялась, подстраиваясь к его движениям, и мы стали танцевать уже в паре. Обхватив за талию, он приподнял меня над землей, и в тот же миг я заметила наблюдающего за нами Лафотьера. Его лицо находилось в тени, но подсвеченные пламенем глаза ярко блестели.
— Ты прекрасно танцуешь, красавица, — опустив меня на землю, сделал комплимент мой партнер.
— Банально звучит, — улыбнулась я, взмахнув руками в такт музыке.
Откинула голову назад, а когда снова посмотрела перед собой, на месте незнакомца уже стоял Лафотьер.
— Ты права, некоторые совершенно не обладают талантом делать комплименты. — Он вдруг шагнул ко мне, точно попав в музыкальный ритм и, резко притянув к себе, вынудил прижаться к нему спиной.
Тому, как он управлял нашим танцем, какими точными, резкими и выверенными были его движения, мог бы позавидовать мировой призер.
— Ты же говорил, что не любишь танцевать! — возмутилась я, когда мы снова оказались лицом к лицу.
— Не люблю — не значит не умею, — поучительно заметил он.
— Может, еще и комплименты делать умеешь? — спросила с вызовом, положив руки ему на плечи.
— Зараза пушистая. — Уголки губ Лафотьера приподнялись в полуулыбке, в то время как глаза продолжали ярко блестеть, и не только от бликов огня.
Это было невероятно. Немыслимо. Чувственно и необыкновенно. Танец, похожий на танго, стер все барьеры, убрал застарелые обиды и недопонимания, уничтожил прошлое. Казалось, мы заново рождаемся в окружающем нас пламени — и в том, что принадлежит костру, и в том, что заполнило сердца.
«Какая глупость и пошлость», — со скептицизмом подумала бы я когда-то.
Но сейчас чувствовала именно так. Да и сами чувства словно бы обострились, стали открытыми и ясными. Только теперь я нашла в себе смелость хотя бы мысленно признаться в том, что Лафотьер мне небезразличен. Нет, любовь — слишком громкое и претенциозное слово, как и ненависть. Но определенную… нет, даже очень-очень сильную симпатию я к нему действительно испытывала. Несмотря на все его недостатки, а может, даже благодаря им.
А еще я отчетливо улавливала ту же энергию, что исходила от него. Вновь и вновь окуналась во взгляд черных глаз, в которых видела отражение тех же эмоций, что испытывала сама.
Я нравилась ему. По-настоящему нравилась, по крайней мере в данный момент. Это было так же очевидно, как и то, что он нравился мне.
К сожалению, которое я тщательно постаралась скрыть, этот наш танец был единственным. Лафотьер решил, что нам лучше вернуться в гостиницу, а конкретно мне — отдохнуть перед завтрашним днем.
Уходить с праздника не хотелось категорически, но мой темномагический терминатор был непреклонен. Он вообще словно переключился в режим «темный маг бесчувственный, подвид обыкновенный», за что его захотелось прибить. Это произошло до того резко, что я опешила.
Просто поразительно, как один и тот же человек может одновременно привлекать с той же силой, что и бесить!
До гостиницы мы шли в молчании, которое оттеняла летящая нам в спины музыка.
Где-то в глубине души мне было даже обидно. Ведь все шло так хорошо, нам было весело…
Когда мы оказались в номере, мое терпение лопнуло.
— Не хочешь объяснить? — Мне едва удалось заставить себя не повышать голос. — Почему мы не могли побыть там еще немного? Ты же практически не спишь! И я бы пару часов недосыпа тоже как-нибудь перенесла!
— Да, ты бы перенесла, — подчеркнуто ровным тоном согласился Лафотьер. — Но мне стало скучно.
Я буквально воздухом подавилась, а пока подыскивала подходящие слова, он вышел на балкон. Уподобляться мелкой собачонке, тявкающей вслед проехавшей машине, я не собиралась, поэтому стремительно бросилась за ним, себя уже не сдерживая:
— Да что с тобой, черт возьми? Ты же сам сказал, что это — мой вечер, который я имею право провести, как захочу!
— Я говорил не совсем это, — возразил Лафотьер, глядя на темное море. — И я не обязан тебя развлекать.
— Меня развлекать? — эхом переспросила я.
В груди что-то болезненно сжалось.
Да, мне стало больно, чтоб его!
— Я тебе не котенок, которого можно то погладить, то отпихнуть, — прошипела и, выпустив когти, вцепилась ему в плечо, заставив на меня посмотреть. — Ты не такой равнодушный, каким хочешь показаться. И я для тебя не просто фамильяр, Йен Лафотьер. Да ты меня даже по-настоящему работой никогда не загружал! Несмотря на нашу связь, ты все равно мог бы отыскать способ мне досаждать, но ты этого не делал. Даже не пытался сделать! Всегда кричал и угрожал, но всегда и спасал. И, готова поклясться, тоже не только из-за этой чертовой связи! А теперь, глядя мне в глаза, скажи еще раз, что на празднике тебе стало скучно и именно поэтому мы ушли. Скажи, что флиртовал со мной тоже от скуки! Скажи, что тебе было неприятно со мной танцевать и во время этого танца ты не чувствовал ничего!
Он молча на меня смотрел, и его и без того черные глаза с каждой секундой становились еще темнее. Внешне он оставался все тем же отстраненным, но именно глаза его выдавали. И дыхание — человек бы не заметил, но ликой слышала, что оно участилось. И неистово забившуюся на бледной шее жилку видела тоже.
— Что ж, молчание тоже ответ, — отрезала разозлившаяся я.
И, отвернувшись, вознамерилась уйти, когда Лафотьер уже совсем другим тоном, в котором легко читались с трудом сдерживаемые эмоции, произнес:
— Что ты хочешь от меня услышать? Да, меня тянет к тебе! Я глушил это чувство долгие годы и смог заставить себя ненавидеть Акиру, потому что она сама дала мне для этого достаточно причин! Но тут появилась ты — вроде бы и она и вроде бы другая. Невыносимая, гордая, эгоистичная… но гораздо более человечная. Не способная осознанно причинить кому-то существенную боль. И прежнее чувство вернулось, я не могу глушить его ненавистью, Рита…
Взметнулись волосы, зашумел прибой… Лафотьер резко развернул меня к себе, и уже в следующий миг смял мои губы в неистовом, полном жара поцелуе. У меня не было времени понять весь смысл его слов, да и последнее, чего я сейчас хотела — это понимать и думать.
Только чувство. Только слившееся горячее дыхание, такие же горячие, сжимающие меня в объятиях сильные руки и мои пальцы, запутавшиеся в его волосах. Как давно хотелось нарушить их вечно идеальный вид, растрепать, взъерошить…
«Предатель», — мелькнула где-то на краю сознания какая-то совершенно чужая мысль.
Нелепость. Не обращать внимания…
Да, это мой вечер. Пусть завтра я стану другой, но настоящий момент останется в моей памяти. И плевать на давние распри темных магов и ликоев…
С головы упал платок, оголенные плечи чувствовали, как их покрывают мелкие поцелуи, бессвязный шепот тонул в заклубившейся вокруг нас тьме — буйной, но в то же время ласковой, как будто одобряющей.
Я не заметила, как меня подняли на руки, только машинально обхватила Йена ногами за пояс и растворилась в очередном шальном поцелуе. Затем почувствовала под собой мягкую кровать, запустила руки под шелковую рубашку, ощутив горячую гладкую кожу и неистовое биение чужого сердца.
А потом меня накрыло такой волной, что я забыла как дышать. Все, что испытывал он, испытывала и я. И от понимания, что мои собственные чувства тоже передаются ему, голова еще сильнее шла кругом.
Больше ничего не существовало: только он, я и этот насыщенный, полный самых ярких красок момент.
В какое-то мгновение Йен вдруг отстранился и, глядя мне в лицо затуманенным взглядом, хрипло произнес:
— Кошачьи… твои глаза.
Вонзив когти ему в спину, я потянулась за новым поцелуем, и он ответил, но уже в следующую секунду отстранился снова. Я не успела уловить произошедшую в нем перемену, только смутно отметила, что он отвернулся в сторону балкона и глухо произнес: