Ирина Лобановская – Бестолковая любовь (страница 9)
– А что ты сделал? – наивно спросил Сева, рассматривая на свет тарелку с сыром. Не заплесневел ли? Не опасно ли его есть? – Коль, может, нам надо было этих милиционеров тоже пригласить за стол? Работа у них тяжелая, каторжная. Всю жизнь с ворьем возятся, бедолаги… От нормальных людей давно отвыкли. Всю жизнь никому не верить – это же спятить можно в два счета!
Николай махнул рукой:
– Не! Им на службе пить не положено. Пускай дают стране угля! И вообще не суйся в мои дела. Кто тебя просил орать как оглашенного? Всю операцию ребятам сорвал… Негодяй ты все-таки, Севка… И блаженненький.
Сева согласно мотнул головой.
– Так что ты сделал? Почему тебя в тюрьму?
– А я в самую маленькую матрешку, которая уже не раскрывается, в последнюю крошку, внутрь, в серединку, а-аккуратненько влеплял ма-аленький такой бриллиантик.
Камешек-лилипутик. И продавал за рубеж. Своим людям, конечно. Хо-орошо получал! Но потом мог и получить совсем другое… Подвела меня одна матрешка-малышка, схалтурил кто-то из наших. Она возьми да и разломись в самый непредвиденный момент, гадюка… Ну, я, конечно, отмазался. За большие деньги. Там тоже нужно знать, кому и сколько, а иначе влипнешь по самое не хочу. Но меня все равно менты на мушке держали. И когда ты на эту свою Катьку запал, я сразу сообразил, что к чему. Если я помогу родным органам раскрыть какой-нибудь притончик по торговле наркотиками, то стану для любимого МВД совсем белым и пушистым. Но не вышло. По твоей вине. А ты себе уяснил, как важно пресекать все каналы наркоторговцев? Это же яд, погибель! Кого ты выручаешь? Паразитов всяких…
Сева думал, глядя на очень подозрительный сыр. Можно его есть или нельзя?.. Брат мой Колька…
Николай встал, взял тарелку с сыром и вышвырнул его в мусорное ведро.
– Чтобы ты не мучился. А то прямо исстрадался весь! Всю душу ты из меня вынул, мерзавец!
– Я не их выручал, – сказал Сева. Он давно догадывался, как темен и скрытен его младший брат. – Я Катю…
– Пусть застрелится! – мрачно пожелал ей Николай.
Прошла тихая спокойная осень. Миновала белая зима. Сева отдохнул, вернул потерянный от счастья вес и купил себе новый свитер. Николай подарил ему сервиз и пару костюмов. А в конце марта, когда начал стаивать снег, в окно тревожно вламывался весенний бродячий ветер и деревья подумывали вовсю распуститься, у Савеловского вокзала к Севе подошла немолодая цыганка в ярко-зеленом платке.
– Кто-то сглазил тебя, насквозь вижу! – решительно констатировала она. – Хочешь, выручу? Молодой ты еще, неопытный! Я все могу, все умею, расскажу, что было и что будет, не торопись!
Севу, как всегда, не интересовало ни то, что было, ни то, что будет. Только тоска, которую вдруг разбудила в нем цыганка своими дурацкими приговорками, повела его за собой, куда-то в сторону от стихов, от работы, от друзей. Он со страхом думал о том, что может вдруг встретить Катю и что, если она вернется, начнется все сначала, но почему-то, независимо от этого страха, подчиняясь неведомой силе, стал без устали мотаться в поисках по всем вокзалам Москвы.
Однажды Севе показалось, что возле электрички в непрерывном потоке пассажиров мелькнуло знакомое лицо одной из сестер. Он бросился за ней, но она ловко вильнула узким телом и мгновенно скрылась в толпе…
Глава 8
Жить стало невозможно. И жизнь стала невозможной. Она искривилась, согнулась кривым старым деревом, изломанным грозами и годами. Думы о счастье упрямо ломались на ветру, как высохшие черные ветки.
Сева напоминал сам себе робота – проснулся, точнее, очнулся, автоматически встал, поел, машинально потопал на работу… В голову назойливо лез тот сон, про какую-то жену по имени Ольга и дочку Женьку. Откуда они взялись?
Правда, капитализм принес немало нововведений, даже неплохих, и на работу ходить каждый день давно стало вовсе не обязательно – за те деньги, что платил журнал своим литературным сотрудникам, требовать от них ежедневного присутствия на службе выглядело бы верхом издевательства. Особенно по сравнению с зарплатами размалеванных по самые ушки девчонок-секретарш крутых соседних фирм. Да и аренда стоила нынче недешево, поэтому сразу три умирающих журнальчика ютились в двух комнатенках на Чистых прудах. А следовательно, и сидеть сотрудникам было негде. Так что – ищите подработки!
Другие сотрудники так и поступали – искали и находили себе вторые, третьи и четвертые работы. Крутились и вертелись. И вроде ничего, какие-то денежки выходили. У всех, кроме Севы. Зато он всегда оставался свободным, и именно к нему обращались в случае неотложных дел.
В детстве Сева сочинил такой стишок:
А Николай тотчас выдал другой, большим смыслом не отличающийся, зато демонстрирующий игру с формой:
Из содержания этих двух детских стишков следовало, что Николай по натуре – менее лихой и более прилежный отрок, нежели Сева, как ни странно. Когда это было…
Позже Сева увидел на улице прототип своего детского стишка – по Москве, догоняя своих, мчалась цыганская девочка лет трех, от силы четырех, с сигаретой в зубах. Прохожие оборачивались, и одна женщина не удержалась и закричала ей вслед что-то изумленное, с легким родительским укором и слезноватым смехом. Впрочем, известно, что дети чукчей тоже с таких же лет курят трубки – от нечего делать.
Цыгане издавна словно преследовали Севу.
– Почему бы тебе не найти другой заработок? – спросил его как-то Николай. – Хотя бы набор текстов на компьютере. Ты ведь неплохо им владеешь. Или что-то еще. Давал бы стране угля! А себе малость денег.
– Это некрасиво, – объяснил Сева. – Совесть не позволяет. Получается какое-то раздвоение или даже растроение личности.
– А-а, ты такой же законопослушный, как наши предки? – ядовито хмыкнул Николай. – Как мать разорялась, когда я вляпался! Прямо готова была отказаться от любимого сыночка! И заявила мне, что жить все равно надо по совести, даже если у тебя, то есть у меня, ее нет. Ты придерживаешься подобного мнения?
– Почти, – сказал Сева. – Но мне действительно кажется, что вторая работа – это подлость, предательство по отношению к первой.
Брат засмеялся и покрутил головой:
– Знаешь, в чем главное проклятие честных? Они окружающим могут говорить лишь правду, но себе они часто лгут. А по-моему, лучше соврать кому-то, чем себе.
В сентябре, когда вечерами прохожих по новой стали продувать навязчивые ветра, а деревья привычно покачивали желто-лысеющими макушками, Сева поехал к Николаю. На лестничной площадке опять слышалось пианино. Брат играл.
– Где-то медведь сдох. Чего прибыл? – хмуро спросил он. Был явно не в настроении.
– Я уезжаю, – сказал Сева. – На работе договорился. Нам все равно зарплату не дают третий месяц.
– Сколько подкинуть? – Николай закрыл крышку пианино. – В отпуск намылился? И куда едешь?
– Катю я поеду искать, – сказал Сева.
– Кого?! – Матрешкиных дел мастер машинально в замешательстве сел мимо стула и грохнулся об пол.
Удар смягчил пушистый ковер.
– Почему у тебя в туалете всегда пахнет едой? – спросил Сева.
– Соседи сверху там готовят. Ради экономии. И едят там же. Устроили там и кухню, и столовую, усвоил? – пробурчал Николай, поднимаясь и потирая ушибленный бок. – Ты чего глупости спрашиваешь, дубина дубиной?!
– Потому и спрашиваю, что дубина. У меня в эту слякотную погоду глючит Интернет. Он словно теряет голову. Осень, она и на искусственный интеллект тоже влияет, ничего не поделаешь. А кран у меня в квартире колет искрой. Причем бьет только меня, и никого больше. Говорят, тут тоже ничего не исправить, кто-то сделал заземление на трубах, и оно невольно доходит до нашей сантехники. А почему один я чувствую? Да сопротивление тела маленькое. Но якобы это не связано ни с возрастом, ни с силой, ни с комплекцией, просто у одних оно большое, у других – маленькое, объяснить нельзя. У меня уже сформировалась своего рода фобия к крану, как у горьковского мастера Григория, которому подкладывали горячие инструменты. Когда подхожу к крану, тяну к нему руку осторожно, аккуратно, иногда делаю несколько попыток, невольно приходится преодолевать искушение вообще никогда в жизни его не касаться. И мне вдруг на днях пришла в голову мысль, как не бояться бьющего током крана: открывать его в резиновых перчатках!.. Долго хохотал, оценивая собственную мысль… Представляешь, пришел руки мыть в перчатках…
– Ты мне зубы не заговаривай! Туалеты, краны… Где ты ее искать будешь?! – трубно взревел обиженным слоном Николай. – Собираешься всю Россию объехать?! Из конца в конец? А деньги? А время? Да и кочуют они непрерывно, эти твои возлюбленные цыгане, у них жизнь без границ. Может, она давно в Румынии, Катерина эта твоя чернокосая. Ей все равно, где не мыться и где наркотики продавать, усвоил? Что же я тебе объяснять все это должен, взрослому человеку?! Ты лучше дай в газету такое объявление о знакомстве: «Молодой привлекательный садист, пишущий стихи, ищет мазохистку для совместной жизни». Как много девушек хороших, но тянет чаще на плохих…
Сева спокойно зажег свет – уже темнело – и сел в кресло, где сразу стал едва заметен: маленький, коротконогий и короткорукий.