Ирина Линер – Голландия для внутреннего пользования (страница 3)
Пляжная территория четко делилась на сегменты «по интересам». На переднем плане – обычный песчаный пляж, а подальше, там где кустиков побольше, – нудистский. Зону нудистов пересекала пешеходная дорожка, где мы гуляли с собакой.
Нудисты были ненавязчивые, можно сказать даже скромные, за исключением двух придурков. Они прятались за дерево у самой тропы, а когда кто-то проходил мимо, выглядывали застенчиво и тихо говорили «у». Пугали, значит. Я поначалу и правда пугалась, а потом привыкла и не обращала на них внимания. Машка, собака моя, – тоже.
Вечером зона нудистов становилась еще более свободной и отходила во владение любителям однополой любви. Официально! Это я называю голландскими понтами. Какая разница, кто кого любит, и какое это имеет отношение к солнечным ваннам и купанию? К тому же, любые проявления сексуального характера в общественных местах в Голландии запрещены, так какой смысл?
Зимой озеро иногда замерзало. В тот год, когда мы переехали, было особенно холодно. Озеро покрылось толстым льдом, по нему можно было кататься на коньках. Столько народу приезжало! Чуть ли не половина города! Катались не везде, а только на проверенных участках. Все дело в том, что на дне озера есть месторождение газа, и в некоторых местах он выходит на поверхность. Лед там не замерзает. Помню, Мишка, наш старший сын, наткнулся на такое. Хорошо, что весь под лед не ухнул, а только ногой по пах провалился. Все равно радости мало. Хорошо до дома идти недалеко, но голландцы-то этого не знали! Хоть бы кто подошел и спросил, нужна ли мальчику помощь! Увидели, что сам выбрался, и дальше заскользили. Вот если бы он с велосипеда навернулся, тогда другое дело. Все бы на помощь кинулись! Все равно было хорошо, особенно летом.
Небольшой минус был лишь в том, что добираться до школы нужно было двумя автобусами. И долго, почти час. Сначала пройти пешком с полкилометра, потом на одном автобусе доехать до вокзала в центр, а оттуда на другом автобусе – в деревню Харен, где была наша школа. А на машине ехать всего семь минут. Пришлось купить вторую, потому что, как я уже говорила, от своей я избавилась перед самым переездом в Голландию.
Харен – это местная Рублевка. Здесь живут самые богатые люди провинции, в основном, преклонного возраста. Как раз в то время, когда там учились наши дети, про это местечко узнал весь мир. Какая-то девочка написала в фейсбуке про вечеринку в честь дня рождения. И пригласила всех, думая, что придут только друзья. Тысячи откликнулись! Со всей страны и окрестностей! Девочка объявление убрала и сама от греха подальше слиняла, но процесс был уже запущен. Что там творилось! Машины жгли, витрины били, а еще говорят, что голландцы – мирная нация. Моему приятелю тележурналисту там голову случайно пробили. Но фильм он все-таки снял и даже какой-то приз за него получил.
Вот в таком месте мы и приземлились. Пустили наконец-то пресловутые корни, подружились с соседями, сделали на радость им ремонт… Поменяли кухню, сантехнику, пол, установили кондиционер, выкорчевали колючие насаждения в садике… В общем, стал не дом, а картинка, живи да радуйся!
А теперь я спросить вас хочу… Дом в Голландии с видом на озеро никому не нужен? Продам с любовью!
Записки психиатра за границей
Один обычный день психиатра в Голландии
В последнее время я часто думаю, что было бы неплохо вести дневник рабочего дня. В первую очередь, для самого себя, чтобы отряхнуть все, придя домой. Выговориться и рассказать все равно некому, в семье ввели вето на профессиональные разговоры. А мозги на моей сегодняшней работе «взрываются» почти каждый день. Ну и жена все намекает, что это может быть интересно не только мне. Попробуем…
Сегодня, как бывает в каждую четную среду, у меня длинный день. Будильник поднял в 5:40, дальше все на автомате. Через сорок минут выхожу из дома – трамвай, вокзал, поезд. В 7:15 я уже в Бреде, это город в шестидесяти километрах от Роттердама в сторону Бельгии. Коллега уже ждет меня, бережно принимает в свою машину, и я тут же засыпаю. До первого пациента ехать сто сорок километров.
Там рабочий день начался с заседания, голландцы это любят. Полтора часа восемь человек обсуждали одну женщину, которая живет в специальном доме для людей с психическими проблемами. За ними там следит персонал. Она пила, пьет и будет пить. Еще получает официально метадон, это – аналог героина.
Мы часто о ней говорим. Главная наша головная боль – это то, что она в своей маленькой комнатке площадью восемь квадратных метров держит бультерьера. При отсутствии адекватного ухода он порыкивает на обитателей дома и время от времени покусывает их. Берет, играючи, в свою пасть чью-то руку или ногу, держит недолго и отпускает. Мне лично это не нравилось. Нам все-таки удалось уговорить ее отдать собаку родителям, но пациентка и без собаки не вписывается в профиль жителя этого заведения. Поэтому на собрание пригласили работника из другого специального дома с персоналом, где его обитателям разрешается пить. Но это их последняя станция.
В принципе, мы пришли ей сказать, что прощаемся, так как последние два-три месяца с ней практически не было никаких контактов. Да и сделать ничего без наличия желания с ее стороны нельзя. Но ты ж психиатр. У всех какое-то ожидание, что мы любого человека с психическими отклонениями можем вылечить и успокоить. Да, когда он сам просит о помощи. Во всех остальных случаях, если ситуация не отвечает одному из трех жестких критериев, которые требуют принудительного лечения, мы проходим мимо. Критерии такие: опасность для самого себя, для окружающих или для окружающего имущества. Причем опасность конкретная и немедленная!
На заседании все начали нас дружно уговаривать подождать еще три месяца. Посмотреть, как женщина освоится на новом месте, отрегулировать медикаменты, дать наставления персоналу. Согласились.
Параллельно мне приходят эсэмэски, которые тоже требуют решения. Самое простое – продлить рецепт. Отвечаю: «Завтра!»
Два пациента просят позвонить. Молодая женщина с послеродовыми психическими нарушениями, которую к счастью удалось стабилизировать, жалуется, что два дня назад по моему совету закончила с транквилизаторами и даже выбросила остатки таблеток в унитаз. Последние два дня, несмотря на другие оставшиеся медикаменты, она не может спать и чувствует себя неспокойно. Посоветовал кое-что дополнительно. Позвоню ей через пару дней, проверю, как она.
Второй звонок – мужчина шестидесяти лет. Шесть лет отсидел за наркотики в тюрьме Венесуэлы и три месяца назад вернулся в Голландию. Мне удалось завоевать его доверие, он даже согласился принимать назначенные ему препараты – тоже дело добровольное. Он был обычно очень рад, когда я ему звоню, а теперь возмущенно начал рассказывать, что кто-то из нашей команды пришел к нему и сказал, что он сделал неправильный выбор. Неважно какой, просто такому человеку так говорить нельзя. Пятнадцать минут мне выговаривал, а потом все-таки поблагодарил за звонок. Договорились, что я приду к нему через неделю, и мы продолжим беседу. Обещал показать мне свои стихи.
Потом мы поехали в другой город, посетили пациента, живущего в приюте для бездомных. Он туда сам попросился после того, как его избил наркокурьер. Мы его периодически навещали последние полгода и наблюдали, как он деградирует ментально и физически. Все вокруг знали, что он употребляет наркотики – соседи, полиция, мы… А он: «Нет, ничего подобного, у меня все хорошо!» Я надеялся, что он хоть сейчас скинет маску, но зря надеялся. Хотя он за неделю отъелся и выглядит на удивление хорошо. Вдруг попросил таблетки, чтобы лучше спать. Выпишу, не жалко. И дальше едем в другой город.
Двадцатилетний парень, похоже, уже слегка выпил. Сказать, что в комнате бардак – это ничего не сказать. Повсюду пустые бутылки, окурки… Рука перевязана – с кем-то бился вчера на улице. Задумчиво говорит, что завтра ему надо переезжать, потому что по каким-то административным причинам он больше не может жить в этом городе. А жаль, он здесь уже три месяца, привык. Соответствующие службы куда-то пропали, как ему самому организовать переезд, он не знает. Звоню коллеге, он ставит всех на уши, завтра перевезут.
Последний раз я этого парня навещал, когда он с другом отмечал свой день рождения. Я убедил его тогда начать принимать риспердал, чтобы приглушить периодически возникающие вспышки ярости. Нисколько не надеясь, спросил его, начал ли он принимать медикамент. Он сказал, что да, и чувствует себя лучше и спокойнее. (Ага, а перевязанная рука?) И что таблетки уже кончились. Я ему пообещал завтра утром выписать сразу на три месяца, но он должен их до переезда забрать. Причем мне придется самому договориться в аптеке, там обычно на такой долгий срок не выдают. И парню еще позвонить, напомнить, чтобы тот не забыл. Пока коллега звонил по телефону насчет переезда, он с гордостью дал мне послушать с телефона сочиненный им рэп. Послушал.
Время обедать. Решили с коллегой для разнообразия съесть по кебабу. Нашли, поели. Да, коллега – не врач, нечто среднее между медбратом и социальным работником.
К следующему пациенту едем опять в другой город. Тридцатилетний мужчина, оставшийся в счастливом десяти-двенадцатилетнем возрасте. Дома – огромная коллекция лего, каждые две недели он меняет в комнате обстановку в соответствии со сценами из «Звездных войн». Еще у него в тазике живут шесть черепашек, он каждую различает по имени. Он носит одежду одного из персонажей фильма, вооружается светящимся пластиковым мечом и разгуливает по городу, чем привлекает к себе внимание подвыпивших подростков, которые его провоцируют. Только у него на этот случай есть настоящий нож. А еще он года четыре занимался боевыми искусствами.