Ирина Лазарева – Золотые жилы (страница 25)
Бандиты замерли, пораженные, не до конца понимая, видение это или явь, – столь дивным было появление человека в заброшенном храме, да еще и священника. Первым вышел из оцепенения Лука Яковлевич, который по-прежнему не отводил дула нагана от Арсения.
– Отец Михаил, тебя как занесло сюда? Уходи, поп, не лезь, куда не надо! – крикнул он не своим, а будто чужим, звериным голосом. Озлобленный ум его лихорадочно соображал: он с показным почтением относился к церкви, молился всем святым и соблюдал церковные каноны, и убийство попа было для него деянием чрезмерным. Но как было теперь заставить священника молчать? И зачем он только явился, так усложнив все дело? Через несколько минут они бы уже вскочили на коней и уехали, неужто он не мог явиться чуть позже? – Тебе советская власть так же, как и нам – поперек горла… ты должен быть на нашей стороне.
– Я за всех молюсь, – ответил священник, приближаясь и совсем не выказывая страха, словно он был уверен, что бандиты не решатся тронуть его, хотя в глубине души он знал, что теперь уж решатся и не на такое. – Уходи, Лука Яковлевич. Уходи и уводи остальных. Словно вас никогда здесь не было. Все забудем, все простим, ежели сейчас уйдете.
Колебание, как судорога, пробежало по темному лицу Луки Яковлевича, но все-таки оно не просветлело.
– Теперь уж поздно, слишком много дел мы наворотили. Либо мы их, либо они нас. А ты должен занять нашу сторону, ты ведь поп! За царя, за Россию!
– Господь не велит убивать, не велит убивать детей. Отпусти их, Лука Яковлевич. Вспомни… ведь это дети!
– Да что ты с ним балакаешь? Так его и эдак! – выругавшись, вскричал Алексей Котельников и, забыв про Арину, двинулся к отцу Михаилу. Неживые, большие глаза его округлились и, казалось, принадлежали совершенному безумцу – сколько ненависти было заключено в этом осатаневшем подобии человека!
– Уйди, поп, тебе говорят, – взревел Лука Яковлевич. – Отойдите! – крикнул он Савельевым. – Пора, – он прицелился Арсению в голову.
– Хорошо, хорошо! – сказав это, отец Михаил сделал было шаг назад, словно начал пятиться. Но вдруг он настолько резко ударил палкой по руке Луки Яковлевича, что никто не понял, как это произошло: наган будто сам выскочил из рук Савельева и полетел вверх. Раздался оглушительный выстрел. Доля мига прошла, когда все с напряжением наблюдали, в кого ударит пуля, чью жизнь унесет, но никто не вскрикнул, а наган бесшумно полетел вниз и упал за спиной Луки Яковлевича – точно в колодец, изначально использовавшийся для сообщения с нижними ярусами и кладовыми крепости.
Лука Яковлевич сообразил наконец, что произошло, схватил священника и сжал его горло обеими руками, но тот стиснул его горло в ответ, и оба повалились на пол. И тут уже плечистый Лука Яковлевич навалился на священника и крепкими мускулистыми руками стал бить его головой о каменный пол, и тогда-то отец Михаил осознал, как бессилен разум и воля человеческая, когда бессильно тело: как бы он ни пытался противостоять и душить его в ответ, Савельев одолевал его. Лука Яковлевич бил его, пока пол не стал липким от алой крови, пока священник не потерял сознание. Одновременно Арсений стал разбрасывать Савельевых, разбивая им челюсти мощными ударами.
В эту минуту Федор и Василий прискакали к сбору. Увидев их, Андрей Лукич, схоронившийся в кустах вместе с лошадьми, не пошевелился: страх сковал его, и хотя он стоял на стреме, но никак не ожидал, что что-то пойдет противно изначальному плану. Да и не готов он был напасть один на двоих. Когда братья вбежали в крепость, Андрей Лукич уже думал вскочить на коня и бросить своих, но и на это не решился, а только слушал, как в сборе с появлением Василия и Федора с новой силой разгорелась драка, раздались крики, брань, кто-то что-то крушил и кидал: то был Федор, на глазах у которого Алексей Котельников всадил несколько раз нож в спину Арсению. Федор схватил разломанную на две части лавку и двинул Котельникова так, что тот отлетел на две сажени, стукнулся о стену и потерял сознание; нож отскочил далеко, звякнув о каменный пол.
Почти сразу после этого Савельевы и Лука Яковлевич выбежали на улицу и ринулись к Андрею Лукичу, к спрятанным в кустах коням. Они ускакали, взметая дымящиеся по дороге клубы пыли. Василий выбежал, глянул им вслед, посмотрел на свою лошадь, увидел, что коня Алексея Котельникова увели тоже, а затем вбежал обратно. Внутри Арина, от шока не чувствовавшая боли в спине после избиения, – которая все же догонит и скрутит ее поздно вечером, лишив сна, – склонилась над Арсением и отцом Михаилом. Федор осторожно поднес священника к Арсению. Она вслушивалась в их дыхание, но его перебивал бешеный, неуемный стук собственного сердца, и она не могла понять, живы они или нет. «Надо забыть о себе, забыть, что есть я… да, меня нет», – сказала она себе и тотчас увидела, как шевелятся их тела от слабого дыхания, как вздымается грудь, как двигаются ноздри.
– Живы, – прошептала она и посмотрела Федору в глаза, голос ее не дрогнул от слез, чуть мужское, грубоватое лицо с выступающей вперед челюстью было спокойно, и так же ровно она стала говорить, что нужно немедля отправиться в медицинский пункт за фельдшером. Федора потрясло ее неженское спокойствие, граничащее с равнодушием; она забыла о том, что сама только что чуть не погибла, забыла о причиненной боли от ударов кулацких сапог, к ней вернулось совершенное хладнокровие – словом, она жила в этот миг так, словно будущее еще не настигло их, и никто из раненых не погибнет спустя несколько часов, и судьба их еще не решена, отчего миг надежды растягивался и становился все длиннее, отдаляя опасность и неминуемую черноту смерти. Федор успел только подумать о том, что никогда не расстанется с таким человеком, настоящим боевым товарищем.
Василий вскочил на лошадь и помчался в медицинский пункт, напрочь забыв о беглецах. Но последним не удалось уйти далеко: запыхавшийся Никита вылез из тайного хода в лесу и уже через несколько саженей набрел на засаду председателя и следователя. Услышав его сбивчивый рассказ, они пришпорили коней и поскакали к сбору, но настигли бандитов гораздо раньше: они увидели силуэты всадников в чистом поле, окутанном синеющим небом, за ними по дороге волочился туман пыли, ускользающей вдаль от Косогорья.
– Это они! – крикнул Яков Петрович, со спины узнавший Луку Яковлевича: широкие, как ни у кого другого, плечи выдали кулака, хоть и был он так далеко, что казался почти неразличим в надвигающейся на землю вечерней синеве.
А затем свинцовые тучи разверзлись тяжелой пеленой холодного ливня, одновременно сверкающие паутины молний стали рассекать небо, очерчивая маленькие неровные острые черные доли, и вдогонку этому яростному свету, озаряющему поля, рощи и поселок, рисующему золотистые линии крыш, дымоходов, деревьев, последовали грозные раскаты грома – словно гнев небес обрушился на людей за творящиеся в поселке бесчинства.
В тот же вечер Арсений умер от ножевых ранений. Отец Михаил остался жив и много позже пошел на поправку, вопреки ожиданиям врача, приехавшего из города, чтобы провести операцию. Весть о жестокой смерти Арсения, избиении священника и Арины взбудоражила и без того тревожный от лихих дел поселок, и, сразу после того как грозные тучи наконец исчерпали и излили себя, толпа людей собралась у часовни, а затем, скользя по влажной земле, двинулась к зданию сельсовета, где в амбарах были заключены под стражу бандиты. Неистовая ярость до того захватила людей, что они смели старика-охранника и выбежавших увещевать их следователя и председателя, а затем совершили самосуд над всеми, кто участвовал в нападении. Не избежал суровой, но справедливой кары и раненый Алексей Котельников.
Прошло несколько месяцев с тех злосчастных событий; на пепелищах были воздвигнуты новые деревянные избы, отстроили новый коровник, колхоз наполнился работниками и жил в ожидании перемен. Только родители Арсения и его невеста Наталья не могли забыть трагедию золотолиственного октября, но, как и все верующие крестьяне, они умели смириться со смертью как неизбежностью жизни, и печаль, поначалу казавшаяся неизбывной, притуплялась и таяла, оставляя после себя светлую память о белорусском богатыре, озарившем судьбы селян, словно всадник, проскакавший весенней гулкой ранью по лазурно-багряному своду небес.
Между тем в эти месяцы совершилось главное: перед созданием МТС в районе Косогорья и других близлежащих колхозов райисполком организовал курсы механизаторов, чтобы обеспечить МТС необходимыми специалистами. Федор, давно мечтавший о работе с техникой, записался на курсы, была принята и красавица Наталья, невеста погибшего Арсения, вместе с тридцатью другими девушками – на курсы принималась молодежь с образованием не ниже четырех классов, вне зависимости от пола, и в первом выпуске четверть специалистов составили женщины.
И уже в середине апреля, когда зеленые капли-листья оживили березовые рощи, сады и огороды, дубы и ясени, когда напитанные снежной влагой поля покрылись мягким изумрудным ковром, в МТС прибыла первая партия техники: тридцать три американских трактора «John Deere» с четырехлемешными плугами, боронами, сеялками и культиваторами.