Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 41)

– Я знаю, знаю. Тебе нужно много всего преодолеть. Я не давлю на тебя и не заставляю принимать поспешные решения. Я просто хотел поделиться с тобой своими мыслями. Чтобы все было честно.

Казалось, не было слов, которые она могла произнести, чтобы оттолкнуть его. Что это было: излишняя его вежливость как немца или языковой барьер? Они простились, и Юля, хоть и не спала ночь от волнения, все же быстро переключилась на бесконечные анализы, обследования, извилистые коридоры и многочисленные переходы между корпусами, по которым им постоянно приходилось бегать в поисках нужных кабинетов. Она была прикована к этому месту, к этому «здесь и сейчас», и ничто другое не имело права быть. А Йохан… после того как узнал про ее проблемы, он вряд ли позвонит ей.

При всей своей прозорливости Юля, однако, судила Йохана по Антону и не понимала, что перед ней человек совсем из другого теста. Она не понимала, что в натуре его было что-то героическое, что до сих пор не могло найти себе применения. Живи он в другое время, он открыл бы спасительную для всего человечества вакцину, свое бы здоровье отдал, но открыл. Он отказался бы от Нобелевской премии, потому что был бы против колониального строя и притеснения других народов. Он отказался бы писать под диктовку правителей и дал бы себя сжечь на костре.

Он много чего мог бы совершить, но не совершил, потому что жил в 21 веке, где самое героическое, что можно было сделать, – это не обидеться на свою женщину, когда она устраивает истерику без повода, не накричать на курьера, опоздавшего на час, выручить коллегу, забывшего о дедлайнах.

И вот теперь, подсознательно, Йохан обрадовался вызову. Он знал, что уже не сможет оставить несчастную женщину с больным ребенком в обшарпанной больнице. Он не понимал причины. Все это происходило в глубине его подсознания, все эти связи, усиливавшие его романтические чувства к Юле, были в таких слоях его ума, для которых просто не существовало слов. Они просто все вылились в мощное чувство к женщине, и этого ему было довольно.

Глава восьмая

Юля провела в больнице две непростых недели, а потом приехала ее мама. Консилиум принял решение сначала сделать Кате биопсию, и только потом выбрать препарат. Юля была на все согласна, она уже убедилась, что ее личное присутствие в больнице было не столь важно, многие дети лежали в стационаре одни или с бабушками, от этого к ним хуже никто не относился. Катя успела переболеть ОРВИ, но анализы не ухудшались. Только это немного отдалило срок биопсии. Теперь оставалось надеяться лишь на то, что она вновь не заболеет.

И вот в первые же выходные Алина позвала всех подруг к ней на день рождения. Это был семейный праздник, но Юля пришла на него сиротливо одна; ей приходилось веселиться, когда дочь лежала в больнице и готовилась к столь серьезной процедуре. У Алины стол ломился от салатов, биточков, котлет, всего, что так любят дети. Константин играл с детьми, пока Алина занимала гостей. Женя буквально плюхнулась на диван, не в силах даже пошевелить языком, чтобы предложить помощь имениннице.

– А где Эдуард? – спросила Юля.

Женя показала пальцем на дверь в детскую.

– А, за мальчишками следит, – кивнула Юля, – дает маме отдохнуть.

Женя закрыла глаза и промолвила:

– Я сейчас засну.

– Не сметь! – засмеялась Алина.

Через какое-то время толпа детей вместе с отцами ворвалась в гостиную и буквально набросилась на стол.

– Руки помыли? Фартуки надели? – только и успевала кричать Женя, недовольно глядя на супруга, который совсем позабыл о столь важных мелочах.

Но было поздно: их мальчики, один меньше другого, уже хватали со стола все подряд, надкусывали, бросали на стол, а затем пробовали другое.

– Когда третий был грудным, и то было проще! – воскликнула Женя. – Он хотя бы к столу не лез. С тремя справиться просто невозможно.

– По ним не скажешь, что у них такие спокойные интеллигентные родители, – улыбнулась Алина.

– Это точно, – отвечал Эдуард, выхватывая из рук младшего еду.

Юля внимательно наблюдала за тем, как Константин во всем помогает жене, словно они только поженились. Казалось, будто вся эта история с продавщицей была небылицей, приснившейся им всем.

Тут раздался звонок в дверь, все замерли, веселье будто на мгновение прекратилось; взрослые посмотрели на Юлю. Она не поняла их взгляда. Лишь дети продолжали хватать все со стола, ничего не замечая. Алина вскочила и пошла встречать гостью: это была Марина.

– Я ненадолго зашла, – начала она сразу извиняться, когда увидела, как на нее смотрят Алина и Женя, словно стесняясь ее.

Юля опустила глаза и стала теребить в руках бумажную салфетку, разрывая ее стороны. Все сели за стол, смущенно перекидываясь комментариями про мальчиков Жени.

– Сразу видно, мужчины растут, – сказал Костя, – такой здоровый аппетит.

– Федя так никогда не ел, – вздохнула Алина.

– Мам, – Федя, самый старший из детей, почувствовал себя сразу неловко.

– Ах, я забыла, ты уже взрослый, – рассмеялась Алина.

– Хочу сказать тост нашей Алиночке, – вдруг сказала Марина, поднимая бокал. Юля вздрогнула, но по-прежнему прятала взгляд. – Женщине невероятной красоты, духовности, доброты, ума! Будь всегда такой же прекрасной подругой, матерью, ну а главное, супругой. Японская мудрость гласит: любовь – это не когда два человека смотрят друг на друга, а когда они смотрят в одну сторону. Так и я вам желаю, дорогие мои, чтобы вы всегда смотрели в одну сторону! Будь то покупка недвижимости, машин, постройка дачи, путешествия. Хороший наряд – на свадьбу, любовь – на всю жизнь.

Алина с Костей тут же забыли про смущение, уж столь красочен был тост подруги. Алина обняла и поцеловала подругу. А затем Костя поцеловал жену.

И все-таки очень скоро Марина ушла, жалуясь на больное горло.

– Здесь дети, нечего мне их тут заражать, – сказала она, когда прощалась с Алиной.

Женя с Юлей вздохнули с облегчением, когда она ушла.

– Ну что же ты так с ней? – не выдержала Алина, вернувшись из прихожей. – Она ведь тебе ничего плохого не сделала.

Эдуард и Костя уже были в детской, играли с детьми.

– Она прозрела наконец, – съязвила Женя.

– Не знаю, девчонки, не могу смотреть на нее, и все, – вздохнула Юля, – она мне столько добра сделала, особенно когда Катя заболела. А теперь, после всего с Антоном, не могу видеть наглые лица изменников.

Алина поморщилась недовольно.

– А сама-то что мне недавно советовала? Мне, между прочим, твой совет помог. То есть ты ханжа, получается?

– Ну о чем ты говоришь, Алина! – возмутилась Женя.

– Как ты можешь сравнивать? – воскликнула Юля.

– А есть какая-то разница между нами? – с явным неудовольствием спросила Алина, переходя на шепот. – Мне изменять можно, а тебе упаси боже? Я что, человек второго сорта, по-твоему?

– Дело вообще не в нас с тобой! – так же шепотом отвечала Юля.

– Ну а в ком тогда? – не унималась Алина.

Юля замялась, словно не желая отвечать. Она с трудом подбирала слова. Большие тарелки с подсыхающими салатами все еще выглядели очень аппетитно, но она чувствовала, что больше ничего не сможет за вечер съесть. Проще было не отвечать, а вперить взгляд в стол, глядеть на него, пока глаза не заслезятся от напряжения. Ничего не чувствовать, ничего не слышать. А главное, не помнить. И все-таки она подняла голову и посмотрела на Алину. Надо было ответить на этот неприятный и запутанный вопрос.

– Всему есть свой предел. Мужчина, решивший гульнуть на стороне, но при этом сохранить семью, и мужчина, решивший гульнуть, пока его ребенок безуспешно борется с редкой болезнью, не вылезает из больниц, пьет лекарства пачками, – это совсем другое. Я не знаю худшего греха, чем этот. Достоевский с его убийством злой старушки и ее доброй сестры вообще рядом не стоял. Ни один классик не написал еще ничего, даже отдаленно напоминающего ужас и низость поступка Антона. Нормальный человек не смог бы вместить в себя другие желания, кроме как одно бесконечное желание, чтобы его дочь поправилась. Но вместо этого его мысль неслась к другой женщине, чужой, неродной… Не могу я, тошнит меня от всего этого.

– У нас в стране каждый день женщины рожают больных детей и тут же отказываются от них, – возразила Алина, ничуть не разжалобленная словами подруги. – Они тоже страшные преступницы?

– Да, – ответила Юля, – они должны быть в круге седьмом, вместе с Антоном.

– Ну, это уже не нам решать, – сказала Женя с присущей ей горячностью.

– А я и не пытаюсь ничего решать, – отвечала сухо Юля, – но делать вид, что я не знаю, что так оно есть в мире, не могу.

– Все это происходит из бездуховности, из нищеты нашего общества, – говорила Женя скороговоркой, – эти несчастные женщины бросают своих детей, как и отцы детей, они все жертвы и плохой экономики, и плохого образования, и генетики. Ведь есть статистика, что детдомовские дети чаще всего от своих тоже отказываются. Есть статистика, что чем выше уровень жизни глобально, тем меньше сирот, тем меньше преступности.

– А это неважно, откуда ноги растут, – ответила Юля, повышая голос, – вообще неважно. В рамках моей никчемной жизни, представь себе, не важно глобальное! У каждого человека может найтись миллион оправданий для его низости. Но все эти оправдания, домыслы – они гроша ломаного не стоят, потому что значение имеет только поступок. Он – единственный способ дать оценку нашему характеру, нашим моральным качествам. Все эмоции, все, что предшествовало поступку или последовало за ним, все утрачивает свою ценность, лишь только поступок имеет место быть. Когда человек не может любить собственного ребенка, больного ребенка, скажите мне, пожалуйста, что в нем от человека остается? Антон ведь после ухода еще ни разу не позвонил, чтобы узнать, что с Катей, как ее лечат, – на этом месте ее голос задрожал, – что с ней станется, в конце концов. Но зато приходил, звонил, чтобы требовать машину. Машину! Наши испытания нам даны, чтоб мы выстояли, чтоб закалились, а не опустились, как Антон. Почему-то у нас нынче происходит масштабная подмена понятий – мы все время используем наши испытания для оправдания себя, своей низости, своих ошибок, того, что не сделали, не успели. Все с ног на голову перевернуто… Нужно меньше ныть. Ныть нужно меньше!