Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 28)

Но язык Алины вдруг развязался и будто по собственной воле начал что-то говорить про подарки и гостинцы. Катя оживилась, унесла все в свою комнату и стала распаковывать. Юля услышала свой голос, глухой и неродной, непривычный, какой-то манерный. Он словно разрывал пелену где-то вдали и прорывался к ней:

– А что нужно сказать тете Алине?

– Спасибо! – донесся радостный голос.

Алина прошла в кухню. От стеснения она по-прежнему не знала, куда деться. Она уже жалела, что решилась навестить их. Юля старалась не замечать ее состояния, но она не могла, ведь оно оскорбляло ее как мать.

– Марина нам очень помогла, – заговорила наконец Юля, – благодаря ее тете мы узнали, что нам нужно другое лечение. Ждем со дня на день вызов в НИИ педиатрии.

– Да, Марина говорила мне, – кивнула Алина. – Правильно, здесь врачи такие, что лучше не рисковать. Как у тебя на работе дела?

– Нормально теперь. Поначалу долго не могла свыкнуться с мыслью, что меня обставил коллега. Уговорил начальницу отдать ему обещанную мне должность.

– Ох, я бы убила его на твоем месте! – воскликнула Алина, радуясь, что им так быстро удалось уйти от темы болезни. – Ты, наверное, скандал им закатила после того, как узнала?

– Нет, что толку от эмоций. Они все решили за моей спиной. А теперь, если честно, мне уже все равно.

– Вот, и у меня такое состояние: абсолютного равнодушия! – ухватилась Алина за знакомые слова. – Пыталась спасти семью, отвоевать мужа у хищницы-любовницы, а теперь и сама не рада, что победила.

– Как это? – Юля даже не ожидала, что что-то внутри нее обрадуется обсуждению новой темы, отличной от ее собственной проблемы, но именно так и произошло.

– Я не могу простить Костю. Из-за того что Дарья посоветовала мне вести войну скрытно, он по сути даже не имел возможности признать свою вину. А если я сейчас ему все раскрою, то он не поймет, как же я так все это время его прощала, возникнут вопросы, он может узнать, что я сама плела интриги. Он, кажется, вновь влюбился в меня, с работы бегом домой, все время вместе, все для семьи делает… Идеальный муж, если бы не это предательство, измена. Не могу простить, презираю его как человека, как мужчину. Все в нем опостылело. Не могу я, не могу жить с ним!

В этот момент послышался шум в прихожей за входной дверью. Алина встрепенулась:

– Это Антон, похоже, пришел?

– Нет, – покачала головой Юля, – он написал, что допоздна работает сегодня. Это соседи пришли домой.

– У вас такая слышимость, – подивилась Алина. – Что бы ты сделала на моем месте? Сохранила бы семью? Мне так хочется расстаться с ним, не видеть его больше… Но потом я начинаю думать о детях, их будущем. Еще мне кажется, что я не встречу мужчину лучше.

Юля еще долго выслушивала откровения подруги, не прерывая ее. Почему-то теперь ей стало еще грустнее. Верно, глядя на подругу, Юля не могла не думать о том, что не существовало счастливых семей на свете. Она больше не знала ни одной. Когда-то ей казалось, что Алина и Костя были ярким примером идеальной семьи, но теперь и они примкнули к рядам тех, у кого брак потерпел крах. Если даже успешные браки со временем распадались, то на что же надеялись такие, как она, у кого с самого начала был разлад во всем?

Увлекшись этими размышлениями, Юля не заметила, что Алина уже давно ждала от нее ответа на вопрос. Кое-как собрав разрозненные мысли вместе, Юля заговорила, но заговорила нескладно, неубедительно, все время ловя себя на том, что то, что было у нее внутри, не находило никакого отражения в срывавшихся с губ звуках.

– В «Унесенных ветром» была такая сцена. Помнишь, янки вступали в Атланту, после очередного поражения в госпиталь прислали тысячи раненых, доктор не знал, что с ними делать, не было морфия, не было даже просто бинтов на всех, не говоря уже о том, что не было такого количества медсестер. И в этот момент к нему приходит Скарлетт и говорит: «Пойдемте со мной, нужно принять роды у Мелани». Доктор просто ошарашен и отвечает: «Вы что, какие роды?! Здесь тысячи раненых! Идите домой, Скарлетт, принять роды не так уж и сложно. Вы справитесь». И Скарлетт, по сценарию нерожавшая женщина, пошла домой принимать роды без повитухи.

– Так… – озадаченно произнесла Алина, – и к чему ты это все говоришь мне?

– К тому, что, Алина, прими роды, это не так уж и сложно! Поверь мне! – Юля непроизвольно рассмеялась, хотя ей было не весело. – Это аллегория такая. Есть в жизни вещи намного более неразрешимые, безвыходные. Мы очень часто убиваемся над какими-то задачами, которые – почему-то вот втемяшится нам в голову, и все тут – кажутся нам непосильными. Измены мужа, счастье семейное, наша гордость, наша влюбленность, наша обида… На деле даже они надуманы. Потому как подвластны человеку. И наоборот, есть вещи, на которые мы не можем повлиять, это по силам, пожалуй, только высшему Разуму, Богу. Нерукотворные вещи, их только и стоит страшиться, только из-за них мы имеем право плакать и убиваться.

Алина смотрела внимательно на Юлю, на ее неухоженный вид. Ногти без шеллака, в волосах виднелись седые корни, как же давно она не красила их. Без макияжа, без тонального крема, без косметических процедур, инъекций, не говоря уже просто о несимпатичной одежде. Ей хотелось сейчас путем критики всего облика Юли свести на нет существенность ее слов. Но другой голос внутри нее говорил: она не имела права смеяться над внешним видом как Юли, так и других своих подруг. И хотя слова Юли были несколько обидны, Алина не могла не принять их во внимание.

– Взгляни на всю эту ситуацию с другой стороны. Что самое страшное в жизни?

– Тяжелая болезнь, – Алине пришлось признать это, тяжело вздохнув.

– Или смерть. Стало быть, вы должны радоваться, пока вас это не коснулось, ведь, поверь, так может быть не всегда. И потом, подумай, если бы не факт этой измены, если бы взять ее и стереть из памяти, как со старой кинопленки кадры, представить на мгновение, что ничего этого не было, разве тогда у вас не появится возможность жить как прежде? Тогда надо хвататься за эту возможность, ведь прежде вы жили очень хорошо. Ты говоришь, что не любишь Костю больше. Я могу себе представить, как измена убивает все чувства к человеку. Но я не могу себе представить, что, скажем, если бы с Костей сейчас что-то случилось – заболел или погиб, – то ты бы осталась равнодушной. Тебе было бы все равно? Ты бы не страдала? Ты бы не забыла про былое?

– Даже не знаю, – замялась Алина, изо всех сил пытаясь представить себе такую ситуацию. Ей на мгновение показалось, что она смогла представить себе ее: – Конечно, я бы страдала. Жалела бы его. Родной человек, как-никак.

– Значит, любовь никуда не пропала. Она спряталась за твоей непрощенной обидой, уязвленной гордостью. Если тебе комфортнее остаться с Костей, если ты понимаешь, что такого второго мужчину не встретишь, а такого отца для своих детей тем более, то, быть может, стоит просто забыть?

– Как же забыть? Забыть и простить? – возмутилась Алина. – Это что-то из области фантастики. Мне кажется, это предательство всегда будет между нами. Что бы он ни говорил, что бы он ни делал, я вижу его в объятиях этой дряни.

– Предательство – это всего лишь слово, оболочка. Нам внушили, что измена – страшный грех. Что это что-то непростительное. Но ведь он не бросил тебя, детей. И потом, раз ты так старалась, чтобы удержать его, значит, для тебя Костя важен, важен союз с ним. А если представить себе так на минутку, что измена – не страшный грех, совсем не такой ужасный, как, к примеру, убийство, то мы увидим, что и его можно забыть. И что измена – отнюдь не всегда предательство. Память вообще штука дрянная и зачастую в житейских ситуациях вредная. С ней нужно бороться так же, как и с другими человеческими пороками. Она возводит в высокие степени все то малое, что происходит с нами.

– Ты, по-моему, сама не понимаешь, что говоришь, – продолжала возражать Алина, – а сама бы ты смогла так сделать? Забыть и простить? – она усмехнулась.

– Не простить. Достаточно просто забыть. Если забудешь, то и все на этом. Нет обиды, нет горечи, нет разочарования, нет подозрений, нет несчастья. Ты не ему сделаешь подарок, простив его, а себе, потому что себя в первую очередь освободишь от болезненных переживаний.

Затем на кухню вошла Катя и достала из холодильника запеченные овощи, стала разогревать их в микроволновой печи. Алина потупила глаза. Она не могла поверить, что существуют столь страшные недуги, при которых так меняются люди, особенно дети. Катя была в несколько раз толще себя в прошлом, лицо ее было как шар, щеки огромные, глаза превратились в щелки. Очень долго потом одно воспоминание о Кате преследовало ее и являлось в самые неподходящие моменты, хотя она всеми силами старалась не думать о ней.

Позже вечером, когда Алина возвращалась домой на автомобиле, ей вспоминались слова Юли, и одновременно они казались ей и смешными, и какими-то инфантильными. И все-таки недавно столь немыслимая идея начинала оседать в сознании: что, если бы она забыла обо всем, как бы это изменило ее мироощущение, как бы отразилось на ее отношении к мужу? Какое бы влияние это имело на ее судьбу, судьбу детей?

Мог ли один такой простой рецепт спасти их всех одновременно? А если мог, правильно ли было им воспользоваться? Она ловила себя на мысли о том, что в мире не было ни единого человека, который мог решить, правильно это было или нет. Выходило, что истины не было, не было некой планки, на которую можно было бы равняться. Люди заблуждались. Что бы она ни предприняла теперь, все будет правильным и неправильным одновременно.