Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 21)

Убегая с работы, Марина наспех застегивала плащ и накидывала сумку на руку. Затем она быстро писала сообщение мужу, отчего не смотрела по сторонам и сначала угодила в грязную жижу, в которую превратилась тропинка. По этой дорожке все срезали путь к остановке. Марина чуть было не стала ждать автобус домой, но вовремя опомнилась и пошла дальше. Она отправила сообщение:

– Любимый, опять тренинг, приду домой позже.

– Что-то они вас затерроризировали там в последнее время.

Она уже не знала, что соврать Виталию, чтобы не вызвать его подозрения. Последние две недели прошли как во сне: так часто она еще не сбегала из дома к другому. Она познакомилась с Ромой по работе, он был одним из руководителей компании-подрядчика.

Если бы он был намного старше, а она молоденькой девочкой, то Марина не поверила бы в искренность их отношений. Но Роман был ее возраста, и она уже была не юной, сколь бы ей ни хотелось обратного. С его должностью и деньгами он мог хоть каждый день «снимать» себе ассистенток или секретарей, но он стал встречаться именно с ней.

Поначалу ей льстило его внимание, и Марина думала, что это будет для нее очередная поверхностная интрижка, но уже после трех свиданий она поняла, что с ней случилось что-то небывалое. Она влюбилась. Впервые за долгие годы, причем влюбленность эта была не наивная, не надуманная, как при знакомстве с Виталиком, а зрелая, опытная, мудрая: она уже видела все недостатки Романа и не рисовала в своем воображении образ безупречного человека.

Но она также очень четко выделяла его достоинства, а их у Романа было много: образованный, интеллигентный, спокойный, добрый, преданный, честный, работящий, обеспечивающий всю свою семью. Он сказал ей, что никогда раньше не изменял жене, и Марина, какой бы прожженной в этом плане ни была, не усомнилась в его словах. Жена его никогда не работала, у них было трое детей разных возрастов.

Их взгляды во всем совпадали, они слушали одну и ту же музыку, одни и те же песни, любили одни и те же фильмы или спектакли, разделяли общую легкость и беззлобие по отношению к окружающему миру и конфликтным людям. Общение со всеми у них складывалось легко, а уж чувство юмора и подавно, казалось, было одинаковым. С Романом она смеялась так же задорно, как когда-то давно, в восемнадцать лет, – с девчонками в общежитии.

Стоило ей на работе чуть расслабиться, забыть о делах, и она сразу вспоминала о Романе. На мгновение она погружалась в состояние такой лихой, безрассудной радости, когда хочется кричать и плясать прямо посреди офиса, кружиться от счастья, простого женского счастья, а главное, верить в его исключительность. Словно никогда никто до нее не испытывал ничего подобного. А уж теперь, когда Марина неслась окольными путями к тайному месту, где он ждал ее на машине, чтобы никто с работы ее не увидел, она волновалась так, словно ей было снова восемнадцать лет.

И вот они уже ехали в его семейном фольксвагене по направлению к квартире друга Романа, где проводили вечера.

– Я должен тебе кое в чем признаться, – сказал Роман минут через десять. Вдруг воздух стал густым и напряженным. – Я не сказал тебе, не хотел говорить раньше времени, боялся, что ты воспримешь это как-то по-другому… В общем, теперь я знаю, уверен, что могу сказать тебе правду. Мы с женой уже полгода не живем вместе. После последней ссоры она уехала с детьми жить к ее родителям в другой город. Я иногда езжу туда, чтобы встретиться с детьми. Но видеть ее не могу после всего, что она сказала и сделала мне.

– А из-за чего скандал вышел? – Марина не могла понять, к чему он клонил.

– Да все как-то некрасиво получилось… Я приехал домой в обеденный перерыв, не предупредив. Старшие дети были в школе, а младший спал. И дома у нас в гостях оказался…сосед. Мы, конечно, общаемся с соседями, но не до такой же степени! В общем, когда он ушел, пошло-поехало. Из-за моих подозрений она начала меня обвинять во всех смертных грехах. Я много про себя нового узнал: оказывается, я ей всю жизнь испортил, ничего из себя не представляю, неудачник, бриллиантов не покупаю, вилл на островах тоже, по курортам не вожу. И так далее и тому подобное. Это при том, сколько нам стоило лечение первого ребенка. Мы тогда спустили все накопления, влезли в долги. Конечно, очень долго никуда не ездили, пока со всеми не рассчитались. Потом на дачу копили, чтобы дети могли на свежем воздухе бывать. Да и вообще, дело было даже не в этой ссоре, – голос Романа все больше дрожал от волнения, – ссоры были постоянными. Она очень злой человек, быстро выходит из себя, стоит что-то не так сделать на кухне, не туда что-то положить или поставить. При этом дома всегда бардак.

– Извини, я тебя прерву, – перебила Марина, с некоторым опасением выслушивающая его теперь, – а что с ребенком теперь? Он поправился?

– Да, уже много лет прошло, больше не болел.

– Хорошо, а то я уже подумала, что ты больного ребенка бросил.

– Что ты! Скажешь тоже… Она уезжала, я умолял оставить детей, хотя бы старших, хоть ради школы.

– Так и что же теперь? – Марину не отпускало напряжение. – Если она надумает вернуться, ты ее обратно примешь?

Роман покачал головой.

– Я в последние месяцы всяко думал… И прощал ее мысленно, и факт самой измены даже… Но вот прошло шесть месяцев, и понимаю, что не хочу жить с ней. Не хочу и все. Одному и то лучше, чем с ней. От отношений таких, какими они должны быть, уже ничего не осталось: слишком она черный человек.

– Была без радости любовь, разлука будет без печали, – вздохнула Марина, – у меня не то же самое, конечно, но уже давно не знаю, что меня держит около мужа.

– А тут я встретил тебя, – продолжал Роман, – и все так закрутилось-завертелось. Ведь это тоже своего рода знак: не познакомились же мы раньше, когда я был семейным человеком, а встретились именно теперь, когда я уже полгода как один живу!

– Согласна, в этом что-то есть, – Марина поддакивала ему, думая о своем. – Так почему вы до сих пор не оформили развод?

– Ничего еще не решали совсем. Теперь нужно что-то делать. Дальше тянуть нельзя. Я поэтому и хотел с тобой поговорить: какие у тебя планы на будущее? Ты уйдешь от мужа ради меня?

Красивое, хотя и не юное лицо Марины наконец разгладилось.

– Ну конечно, уйду, – она вздохнула с облегчением, – а я-то думала, к чему ты весь этот разговор затеял. Уйду, чего мне бояться-то? Где страх, там и крах.

Тогда же Роман передумал и поменял маршрут: они поехали к нему домой. До этого он не решался пригласить Марину, опасался, что соседи увидят, донесут жене. Теперь же он сжигал мосты, не оглядываясь назад.

Учебный год Катя закончила в больнице: ее так и не выписали в мае. Пульс-терапия не дала результата, хотя ей в итоге провели не три, а целых восемь курсов. Сначала белка в моче стало меньше, но спустя несколько дней его содержание начало расти. Хотя он не вернулся к былому значению, но все же она теряла примерно по двести, иногда триста миллиграммов на литр. Юля билась в истерике, а врач разводила руками: она сделала все что могла. И вместо того, чтобы сказать, что делать дальше, Надежда Максимовна объявила, что выписывает Катю.

– Как же выписываете, я ничего не понимаю! – стены ординаторской стали сдвигаться и раздвигаться перед глазами: неужели на Кате поставили крест?

– Успокойтесь, пожалуйста. Многие дети месяцами теряют белок, но постепенно уровень белка в моче начинает снижаться. Все это время держать ребенка в больнице – это уж слишком. Вам сейчас не требуется переливание альбумина, как и другие манипуляции, которые можно провести только в стационаре. Отпускаю вас домой, вы встаете на учет к нефрологу по месту жительства. Через месяц снова ложитесь к нам на обследование. Дозировку преднизолона я вам все-таки увеличу, в редких случаях мы так делаем, это эффективно.

– Еще больше преднизолона, – Юля застонала, – она и так уже как шар.

– Вот вы плохо диету соблюдаете, – заявила Надежда Максимовна безапелляционно, – даете есть все подряд. Я же вам говорила: ничего мучного, ничего сладкого. От этого и все ваши проблемы. Почкам нужно правильное питание.

– Надежда Максимовна, я стараюсь как могу: никакого хлеба, булок, других вредностей. Она ничего калорийного не ест, ничего!

– Плохо стараетесь, я вам скажу, – отрезала врач так уверенно, будто следила за каждой крошкой, что Катя съедала. – Старайтесь лучше! Вы мать, от вас все зависит!

Юля вздохнула. С этим невозможно было спорить; образ отца, теперь уже беспечно спрашивающего по вечерам: «Ну что, как там наша Катюха?» и тут же не слушающего, что Юля ему отвечает, всплыл перед глазами. Антон, казалось, уже давно привык к тому, что дочь тяжело больна, что сделать с этим ничего нельзя, а потому и переживать уже бесполезно. Все так думали, все списали Катю со счетов. Им было так удобно. Неудобно это было одной Юле. Она не соглашалась на такой расклад и все билась, билась, хоть и без толку. Но мать, настоящая мать, не могла вести себя иначе.

Когда-то они спорили все вместе у Алины дома, что женщина является прежде всего женщиной, а уже потом матерью. Но все оказалось не так, совсем не так, это вранье современного мира с его обманами через бытовую технику и коммунальные услуги, которые так облегчили жизнь и дали женщине иллюзию, что она есть что-то еще, кроме матери. Юля вдруг осознала, что она – ничего больше, кроме матери. Все ее цели и задачи, собственные интересы и цели – все совершенный пустяк, и она всю себя отдаст, всю свою жизнь до единой капли, лишь бы только вытащить Катю отсюда. Словно с рождением дочери она лишилась права на себя, но на несколько счастливых лет забыла об этом. Но вот пришла тягостная пора вспомнить. И вся ее жизнь наконец полностью перетекла в Катю.