Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 63)
Она опустила трубку и взглянула на мужа, сжимая губы. Путь назад был отрезан. Йохан все понял по ее лицу, залившемуся яркой краской. В чуть испуганном выражении ее смешались и ликование, и предвкушение победы, и смятение от собственной дерзости. Но и его глаза сверкали заразительным чудотворным блеском. Значит, он и здесь поддержал ее. Что это был все-таки за человек, щедрость души которого она до сего дня еще не объяла вполне… и как только ее угораздило из всех людей влюбиться именно в него, именно на нем остановить свой выбор – или позволить ему остановить свой выбор на ней…
Только бы из этого что-то вышло! Только бы это был не тупик и им не пришлось бы оправдываться перед лечащим врачом за свое безрассудство! О жизнь, суровая реальность, о муки выбора, муки ожидания!
Да, тот поцелуй был ошибкой, неприятным моментом, который, подобно капле дегтя, испортил весь вкус блюду: так для Сергея было испорчено воспоминание о последнем вечере в Бразилии. Он летел через Париж, и если до этого в аэропортах его мучила бессонница, то здесь он поставил небольшой чемодан на полку рядом со своим креслом, и голова сама склонилась к чемодану, он провалился в бездонный сон, вопреки всем усилиям воли: в таком состоянии он не заметит, как вытянут бумажник, а еще хуже – он проспит свой рейс, застрянет здесь на несколько лишних часов… спать нельзя, но что делать, когда не спать – невозможно…
Это был огромный аэропорт, в котором он несколько раз заблудился; чтобы проехать из одного терминала в другой, пришлось ехать на разных автобусах, а сотрудники аэропорта почти не знали английского. За окном шел бесшумный ливень, доказательством которого были мрачные облака, сковавшие небо, и сверкающие полосы дождя, летящего к земле. Где-то вдали вспыхнула молния, осветившая небо на один миг, и Сергей только и успел подумать, как плохо будет, если из-за грозы его рейс задержат.
Мысли заплетались, но в них он все равно возвращался к Вере, лежащей в постели и не имеющей никакой надежды, кроме как на него, а затем к Габриеле, так внезапно поцеловавшей его в баре. И те неловкие моменты, когда он хотел провалиться сквозь землю, но не объяснять ей, что она ему не нужна и что она не так поняла его дружбу и восхищение, потому что он уже сделал свой выбор. Как не хотелось обижать такого чудесного человека, который скрасил всем им своим обаянием и юмором напряженные дни обучения! Хуже всего было то, что Габриела никак не могла его понять, и ей почему-то казалось, что он приносил себя в жертву Вере, когда в действительности не было никакой жертвы, и тогда ему пришлось сделать то, что он хотел меньше всего, – обнажить перед ней свою душу.
– Вера – это моя мечта, мой двигатель, она толкнула меня на свершения, и даже если я когда-нибудь привыкну к ней, как супруги привыкают друг к другу в долгом браке, то я никогда не смогу забыть эти дни, это время в Бразилии, которое было для нее одной, во имя ее одной, и никогда бы не случилось, не будь ее в моей жизни. Пойми, любовь – это не только то, что мы рисуем в мечтах о человеке, которого до конца знать не можем, любовь – это еще опыт, пережитый вместе, те незримые связи друг с другом, которые мы одни осязаем: только я и она.
– Не понимаю… – Габриела возразила бойко, готовясь сказать ему пылкую речь в ответ, но он ее перебил.
– Конечно, не понимаешь, – сказал Сергей. – Я же сказал, что связи незримы, а значит, для других их нет, они существуют только в моей и ее реальности, это наше сокровенное.
– Но ты так смотрел на меня, когда я танцевала…
– Да, смотрел… Но ведь это другое…
– Что же?
– Ты не представляешь, о чем я думал…
– О чем? – спросила Габриела с надеждой в голосе – как всегда, до последнего надеется обманутая своими же фантазиями женщина.
– Я думал о том, что очень скоро точно так же свободна будет Вера – свободна от болезни, и она будет танцевать, и она будет так грациозна, легка, легкомысленна…
– О Сережа! – слезы выступили на ее глазах, рот некрасиво искривился, она тут же закрыла его руками и тяжелым взглядом обожгла его, а затем бросилась прочь.
Когда же она вернулась из туалета, то выпила рюмку коньяка и была холодна и покойна весь вечер, и Сергея восхитило ее самообладание. Лишь под конец, когда они прощались, она сказала ему кое-что злое и неприятное, что так глубоко кольнуло его:
– А все-таки ты ехал сюда только для себя любимого, для своей карьеры, ты хочешь вернуться домой и стать первым врачом, который практикует этот протокол, и даже если ты полюбил меня, то оставляешь мечты обо мне только ради карьеры. Ты и я – мы с тобой из одного теста, и я, как никто другой, тебя понимаю.
Именно эта капля, а не поцелуй и объяснения отравила все воспоминание о вечере. Слова Габи жгли душу, как капля кислоты, проникающая все глубже в мышцы мыслей. Была ли хотя бы толика правды в ее словах? Если и была, то он отказывался от нее, не хотел ничего знать о ней. Тогда же вдруг Сергею стало совестно перед собой и, главное, перед Верой за то, что он распылял самые свои задушевные идеи перед Габриелой, столь умной и столь недалекой одновременно.
Вдруг Сергей очнулся, все его тело обдало жаром от слишком мгновенного пробуждения, и в тот самый миг небо пронзили золотые копья свирепых молний. Так странно было видеть их, но не слышать раскаты грома. С тяжелой головой он проследовал на посадку. Бумажник был на месте, и он не проспал. Но эта гроза…
В самолете другой русский сказал ему:
– Наши пилоты в такую штормовую погоду не летают, а вот европейцы – сумасброды, считают себя достаточно опытными для любой погоды.
Когда самолет взлетел, поначалу все было в порядке, он набирал высоту, ливень не ощущался, но затем он вошел в гущу грозовых облаков, и молнии сверкали уже не где-то высоко, а справа и слева от самолета; машину трясло. Сергей оглянулся по сторонам. Многие пассажиры сидели бледные, кто-то закрыл глаза и вжался в кресло, руками вцепившись в подлокотники, словно от того, как крепко они держались за них, зависело их спасение. Другой пассажир лет сорока, приятный моложавый француз в дорогом костюме, поймал его обеспокоенный взгляд и сказал Сергею на ломаном английском:
– Надо только подняться выше, и тогда грозовые тучи будут внизу, они будут не страшны. Пилот знает, что делает.
Но самолет продолжало трясти, громко стучали шкафчики над головами, судорожно дергались спинки кресел. Сергей откинулся в кресле, перестав искать глазами какое-то объяснение, предсказание крушения или, наоборот, избавления, кроме того, что он получил от француза. Он стал смотреть в его хладнокровное лицо, одно придававшее ему уверенность. Как это странно, думал он: многие считают, что катастрофа – это умереть, перестать существовать, позволить кому-то стереть свою программу с лица земли, они будто не ведают и никогда не постигнут, что настоящая катастрофа – это погибнуть, когда есть незавершенное дело размером с целый мир и длиною во многие-многие жизни. Это ли не растраченная сила, не напрасно рассыпанная в воздухе мощь!
Оттого-то этого быть не могло, не могло произойти! – твердил себе Сергей. Вот он закроет веки, а затем откроет вновь – и самолет перестанет трясти, а вдоль крыльев будут струиться желтые нити косого света заката, растекающегося над периной грозовых туч, а те, черные, тяжелые, полыхающие молниями, останутся далеко внизу, словно их никогда и не было.
Юля с напряжением ждала, когда ей пришлют контакты врача, название протокола и ссылку на сайт. Вместе с ней ждал и Йохан. Катя не поняла их тайных взглядов, секретных слов и решила, что они готовят ей какой-то подарок, и ее настроение, в последнее время подавленное из-за начавшегося домашнего обучения, преднизолона, изменений во внешности, сменилось легкостью. Она сновала туда-сюда, то наверх в свою комнату, то вниз, на кухню, где могла полакомиться.
Как преобразилось время в зависимости от внутренней жажды события, долгожданного сообщения: казалось, каждая минута равнялась часу, а час – вечности. Два часа обсуждений с Йоханом, сбивчивых, не всегда по делу, порой повторяющихся, а порой глубоких и доходящих непременно до самой сути, сути неотложной и неоспоримой, показались протяженностью в целую жизнь.
– Этот врач, выходит, живет на Тенерифе? – говорил Йохан. – Вам придется поехать к нему?
– Вроде бы нет, она писала, что ее лечили удаленно.
– Это хорошо.
– Но она также сказала, что врач обязательно должен наблюдать за пациентами на протоколе, потому что побочные действия возможны в виде передозировки кальция…
– Значит, дозы витамина D слишком высокие, отсюда и повышенная выработка кальция.
– Ты думаешь, они выше нормы? – чуть испугалась Юля.
– Я думаю, намного выше.
– Ясно. Но скажи, Йохан, это не опасно?
– Надо общаться с врачом. – Он пожал плечами и чуть нахмурился. Ему, как и ей, не терпелось во всем разобраться, но зачем было торопить события и пытать его? – Еще не прислали контакты?
– Нет пока. Хотя подожди, кажется, Елена что-то написала прямо сейчас. – Юля заглянула в ноутбук и увидела сообщение. Она инстинктивно перешла с немецкого на английский, потому что сообщение было на удивление сложным, и ей нужно было подбирать слова, чтобы правильно его перевести. – Да, Елена пишет, что при нормальном уровне витамина D в организме внутриклеточные процессы проходят естественным образом, но у пациентов с аутоиммунными заболеваниями повышенная резистентность к эффектам витамина D. Она случается из-за генетических полиморфизмов. Поэтому пациентам необходимы повышенные дозировки витамина D, чтобы он имел свой положительный эффект на важные процессы в клетках. Она также пишет, что протокол помогает не всем, но многим, и ей помог. Мне страшно, Йохан, а что, если нам не поможет?