Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 52)

Мать Жени, красивая, высокая, бойкая женщина с пышными черными волосами, большими цыганскими томными бархатными и черствыми глазами, когда-то жила в той же деревне, где после окончания техникума работала бухгалтером. Но она так быстро меняла мужей, и все они как один пили, кто-то распускал руки, кто-то, наоборот, терпел измены, что она быстро спилась вместе с ними и умерла в сорок четыре года.

Женю с трехлетнего возраста растила сестра матери, ее противоположность – нескладная, невысокая, костлявая, с выгоревшим бесцветным лицом и такими же мышиными волосами, но при этом она была жилистая, сильная, привыкшая к тяжелому деревенскому труду. Она вышла замуж, родила двоих детей. Это были сестра и брат Жени, и именно сестра с мужем отвезли мать в больницу, когда поняли, что она заболела не просто простудной инфекцией, а коронавирусом. Три дня! Она болела всего три дня, и уже на третий день стала задыхаться, близкие забили тревогу, и в больнице после КТ ей поставили неутешительный диагноз: 75 % поражения легких. «Если бы это была певица, спортсменка или артистка, то, быть может, за нее бы боролись, ввели бы в кому, – думала Женя, – но это была обычная женщина, обычный пожилой человек». Через два дня она угасла.

«Коронавирус! Скольких невинных людей ты отнял у нас по всему свету», – думала Женя. Да что ей был весь свет, когда горести пришли именно к ней, когда именно она утратила почти что мать. Ее не заботили статистики гриппа и других болезней, потому что она знала, что тетя Аня ничем не болела, в больнице не наблюдалась, в поликлинике тоже, а значит, она была бы жива, если бы не пандемия, если бы не всеобщая халатность таких бессовестных людей, как Марина, которые не носили маски и позволили вирусу захватить весь мир.

Нет, все-таки она не могла любить эту женщину, не могла примириться с ее дерзким нравом, неуправляемым характером. Сегодня ей вздумалось тянуть непосильную ношу – воспитывать сирот, а что вздумается завтра? Наплевать на все запреты и встать на сторону тех, кто за вечный хаос, анархию, беспредел? Она попыталась любить, попыталась дружить с ней, помня о хорошем к ней отношении Юли, но из этого ничего не вышло. Она бы зашла еще дальше в жгущих душу приступах нелюбви, даже ненависти, о, она бы накрутила себя, она знала, что накрутила бы, если бы не звонок телефона, внезапно прервавший эту агонию.

Это снова была сестра, Ольга.

– Женя, ну что, вы собираетесь?

– Сейчас начну собирать вещи. Да только не знаю как. Что с собой брать? Мне троих детей везти на автобусе, поезде, потом опять на автобусе и пешком. Еду какую-то надо с собой, одежду, наверное.

– Ты что, не на машине? Она ведь вроде твоя, ты же на свою зарплату покупала? Неужели Эдуард забрал?

Женя на несколько мгновений замерла. Какая машина? Ах да! Бережливая и неприхотливая, со своей зарплаты она накопила на недорогой автомобиль.

– Я уступила машину Эдуарду, – выдавила из себя наконец Женя, – он ведь на квартиру не претендует. Да и зачем мне машина? Я не умею водить, да и не смогу никогда.

– Ты до сих пор не научилась? Ох, да как же вы поедете? Тогда… оставь детей дома.

– С кем? – поразилась Женя.

– С отцом! – Ольга произнесла последние слова с таким возмущением, будто Женя совсем перестала понимать русский язык.

– Нет, никогда!

– Тогда позвони ему и попроси поехать с вами. Он разве откажет?

– Ну нет, просить никого ни о чем я не буду.

– Ох, какая же ты… упрямая! – она хотела сказать совсем другое слово, но вовремя спохватилась и смягчила эпитет.

Через полчаса Женя уже валилась с ног от усталости, потому что мальчики ее не слушались, не собирали вещи в рюкзаки, а если собирали, то складывали игрушки, бластеры, конструктор – то есть вовсе не то, что она просила, не самое необходимое для дороги: нижнее белье, футболки, кофты. Младший наотрез отказывался вытряхивать игрушки из рюкзака, он плакал и визжал, а Женя не знала, что на него нашло, ведь он был самым послушным из всех.

– Неужели вы не понимаете, что мне и так плохо! Я умираю от тоски! Моя мать умерла, ваша бабушка… – воскликнула она, теряя силы. Женя смотрела на непослушные лица мальчиков, на их дерзко задранные носы, выгоревшие на солнце брови, бледно-голубые глаза, волосы, бритые очень коротко, и не видела ни в единой черточке этих угловатых лиц сострадания. О детство, о непреодолимое и жестокое равнодушие, с которым ты смотришь на смерть и чужую скорбь!

И вдруг неожиданно в этот самый момент раздался звонок в дверь. Женя спохватилась: вдруг это органы опеки? Соседи не выдержали и пожаловались на нее, и вот они пришли именно тогда, когда она кричит на детей. Холод пробежал между лопаток. С ее детьми она могла ждать любые проверки, любые кляузы. Но несмотря на то, что она сама до ужаса боялась органов опеки, – когда не так давно она узнала о беде Марины и положении ее детей, то не смогла прогнать мысль о том, что все-таки у той детей изъяли заслуженно и что хоть сломанная рука была лишь поводом, но поводом, ведущим к истинным сокрытым причинам. И хотя сама она не знала и не могла назвать этих причин, но все-таки почему-то цеплялась за них в уме и приписывала Марине несуществующие грехи.

А теперь ей стало страшно за себя. Когда чувства взвинчены, ум отступает перед ними, а эмоции и страхи рисуют неправдоподобные сценарии, один беспросветнее другого. Она была на грани безумия. «Да, – сказала себе Женя на удивление спокойным голосом внутри себя, который так разнился с болезненным пламенем в груди, – это точно так, я как будто совсем потеряла рассудок. У меня мать умерла, а теперь детей заберут. Это кара небесная. А все потому, – вдруг все ее тело, весь ее разум пронзил беззвучный ток, и она как будто прозрела, – ах да, точно: все потому, что я, православная, была беспощадна к Марине. И не только к ней».

– Мама, ты откроешь дверь? – спросил старший сын, когда звонок повторился.

– Нет! – шикнула на него Женя. – Тихо, тихо. Нас нет дома.

Дети замерли, ничего не понимая, и испугались: полубезумные глаза матери вселяли ужас. Стало невообразимо тихо – так тихо, что слышно было, как на кухне гудит холодильник. У кого-то заурчало в животе. Вдруг послышался предательский хруст: это был поворот ключа в замке. Женя напрягла в себе все нервы, чтобы не закричать. Дети схватились за ее длинную юбку цепкими маленькими пальцами. Послышался звук отворяющейся двери и два тяжелых шага. А затем удивленный голос на всю квартиру:

– Ребята! Женя!

Эдуард. Самый очевидный гость из всех. Почему она сразу не подумала на него? Верно, Ольга, везде сующая свой нос, позвонила бывшему мужу, и он бросил работу и приехал, чтобы поддержать ее; в этом не было ничего сверхъестественного, ведь он всегда был таким: отзывчивым, добрым. Однако в этом что-то было, Женя только не могла понять, что именно. Она только знала, что это был поступок, и она уже – как это странно было признать! – обожала Эдуарда за него. Мальчики бросились к нему так, словно это был самый важный для них человек на свете, приход которого перевернет их жизнь. Женя закрыла глаза с чувством какого-то бессилия и расслабления одновременно.

Тут только мысль сама протолкнулась к словам и получила наконец облачение: он бросил работу, ту самую работу, драгоценную, первостепенную, которая всегда была превыше ее самой, да что ее, превыше детей… Он бросил все, чтобы приехать к ним.

Казалось, никогда еще она так не радовалась приходу незваного гостя.

Прошло несколько дней, в течение которых Эдуард показал Жене в полной мере, как ей нужна была его сильная рука. Он взял отгулы на работе и не вспоминал про свою научную деятельность, почти не заглядывал по вечерам в компьютер. Пусть это было ненадолго! Она знала: он вернется домой, и снова наука поглотит его, – но все-таки то, что сейчас он мог оставить работу ради них, ради семьи, детей, ее тети, – что-нибудь да значило. На самом деле это значило все.

Стало быть, он был еще не робот, растворившийся в деле всей своей жизни, в своем призвании, в нем еще были заключены земные чувства, земные радости и сострадание, и она напрасно в уме всегда отказывала ему в них. То преступление, что он совершил во время карантина, – поднял руку на ребенка – и без того как бы угасло к этому моменту, с каждым днем теряя свои краски, болезненность и вместе с тем реальность, потеряло свою значимость для дня текущего, а теперь и вовсе как будто растворилось в прошлом. И тогда-то Женю посетила дикая мысль: «Получается, что смерть необходима людям, через нее мы взрослеем. Только представить, чтобы ее никогда не было… Старея, мы всегда бы оставались детьми – обидчивыми, негуманными, неразумными, капризными, не знающими ничему цену».

Пока она с детьми наводила порядок в доме тети Ани, пока готовила, занималась огородом, Эдуард помогал Ольге, ездил в инстанции, ритуальное агентство, морг. После похорон они все вместе проехали к нотариусу, подали документы на вступление в наследство. Как и предчувствовала Женя, весь этот вихрь дел лишил ее и минуты покоя, той самой минуты, когда нужно было замереть и подумать о том, что она навсегда потеряла с уходом тети Ани. Если поначалу она верила, что во время похорон у нее будет та самая минута и она вновь проговорит свою боль, то уже во время похорон Женя поняла, что ничего не выйдет.