Ирина Лазарева – Музыка войны (страница 14)

Дмитрий не хотел обидеть Лопатиных, но последнее его замечание отчего-то огорчило их.

– Да! – Примирительно сказал Семен Владимирович. – Ну дела, дела. Что будет – не ясно, это точно.

Дима ничем не выдавал своего волнения, только удрученное состояние никак не удавалось скрыть; казалось, исход их с Кариной разговора, ее неуступчивость, ее нарочитая правильность расстроили его. Вот только по тому, как ожесточилось его лицо, можно было предположить, что Шишкин не собирался так легко сдаваться. О, он не отступится столь быстро, подумала вдруг Карина, и сразу почувствовала его незримое влияние на нее, его необъяснимую власть над ней. Казалось, что сила его страсти, сила его обожания и решимости предрешили исход их борьбы: он уже почти обладал Кариной, и никакое сопротивление не спасет ее.

Что же это получалось: вместо того, чтобы пресечь всякое поползновение разрушить ее семью, Карина своим упрямством и целомудрием только подогрела интерес Димы, подлила масла в огонь, раздула пламя запретной и ослепительной страсти, и уж теперь Шишкин не свернет с избранного им пути, таившего в себе не только любовь и негу, но и отчаяние, и подлость, и коварство, пути, предрекавшего на своем извилистом и тенистом полотне разрушение стольких жизней.

Майские грозы, казалось, пришли с опозданием, и в назначенный день, когда что-то должно решиться, одна из чаш весов перевесить – только в какую сторону? – в этот самый день с самого утра погода не задалась. Утром Карину с детьми разбудил убаюкивающий стук дождя о стекло и карнизы окон, она бодро поднялась с кровати и с Митей, цепляющимся за подол халата, приготовила завтрак, пока Парфен умывался и собирался на работу.

Но уже к минуте, когда нужно было выходить из дома, настоящий нескончаемый ливень обрушился на город. Казалось, небеса разверзлись, пропуская и изливая темную бездну, которая сковывала и мучила синий небосвод столько времени – так он должен был очиститься от этой свинцовой, тяжелой мглы. Но чем дольше не стихал ливень, тем более нескончаемой казалась тьма, что захватила купол неба.

– Что же делать? – спросила в отчаянии Карина, выглядывая в окно. – Кажется, так будет еще несколько часов.

– Не переживай, я подвезу вас до самого садика. – Парфен уже надел костюм, завязал галстук и теперь допивал чашку крепкого кофе.

– Тут идти пять минут!

– Ну и что? За пять минут вы с детьми промокнете до нитки. Пойдем, я помогу.

Это нежданная и непрошенная помощь, как резкий укор совести, кольнула Карину, и она снова спросила себя: правильный ли поступок совершит сегодня? «Ах, к чему эти бесплодные вопросы? Конечно же, нет! Это просто поступок, вот и все! Правильный он или нет – не имеет значения. Тем более, я еще ничего не решила».

И после того, как они вдвоем подъехали к саду и быстро занесли детей в здание, прыгая между луж, Парфен отвез ее обратно к подъезду, сделав все так быстро и с такой заботой, что она почти не промокла, лишь на спортивные брюки попали брызги, отскакивающие об асфальт. Но главное испытание было впереди: в такую невзрачную погоду, когда небо заполыхало от раскатов грома и ломанных линий ослепительных молний, когда мостовые и дороги утопали в все поглощающей воде, она должна была добежать до кафе. О том, чтобы попросить Диму встретить ее у подъезда на его дорогом автомобиле, не было и речи, ведь родители мужа или соседи могли увидеть, как она садится в чужую машину. Да и сам Дима не додумался предложить подобное, ведь он не был так же заботлив, как Парфен – оттого, быть может, что она еще пока не была его женой, а только так, лишь возможной любовницей – с горечью, смеясь над собой, думала Карина.

Она и не догадывалась о том, что Дима хотел заехать за ней, но не мог, и, зная об этом, хотел совсем отменить свидание, чтобы не заставлять любимую бежать под нескончаемым ливнем. Однако желание его увидеть ее хотя бы на час или два, дотронуться до ее мягких ладоней, заглянуть в ее небесно-голубые глаза, было столь сильно в нем, столь неугасимо, что рука не поднялась взять телефон и позвонить ей.

Свинцовые клубы туч не развеивались и не становились тоньше, когда золотые лучи молний проступали сквозь них; следом гремел оглушительный гром и казалось, кафе тряслось от этих тяжелых раскатов. Дима сжимал холодные ладони Карины и глядел неотступно в ее глаза. Она почти не промокла, потому что оделась по погоде, лишь на лице проступали капли дождя, как лучистые слезы. В кафе стоял уютный полумрак, было тепло, и так хорошо, когда на улице бесновалась непогода, а здесь, внутри было самое настоящее убежище от всего дурного и страшного, от действительного и неизбежного, неразрешимого и совестливого. В это время дня почти никто никогда не заглядывал в кафе, и весь зал был предоставлен только им.

– Не могу без тебя, хоть убей. Уходи от мужа.

– Уходи! – Засмеялась Карина с горечью и даже каким-то странным торжеством в голосе. – Как будто это так просто! Где же ты раньше был, где? Почему позволил мне уйти тогда? Из-за столь глупой ссоры…

– Я был дурак, не понимал, что теряю…

– Ты должен был добиться меня тогда, в тот месяц, попросить прощения…

– Но ведь ты тогда была неправа…

– Не важно! Важно то, что ты сильнее и умнее меня, стало быть, должен был… должен был поступить мудрее, вот как! Ведь я просто… глупая женщина, и все.

– Ты слишком высокого мнения обо мне. Тогда и я был молодым и глупым.

– И сейчас не шибко умен, раз предлагаешь такую дикость.

– Что же ты хочешь? Чтобы я забыл тебя?

– Жил же ты эти несколько лет без меня.

– Жил! – С горечью воскликнул Дима. – Существовал… Мне тогда казалось: главное работа, успех, хотел уйти во все это с головой, не понимал, что любовь дается свыше и ох неспроста. Думал, смогу полюбить снова. Смогу разлюбить. Надеялся даже, что ничто не всколыхнется в груди при виде тебя, согласился пойти в гости к Лопатиным. А увидел тебя и понял: нет! Не выйдет! Мы созданы друг для друга, Карин. Значит, мы должны прожить эту жизнь вместе – от начала до конца. Какой это будет чудовищный обман, какая неисправимая ошибка… если мы ослушаемся саму судьбу, если предадим собственное предназначение. Провидение, быть может, вновь свело нас вместе.

– Или наоборот, столько лет намеренно не сводило нас вместе, ведь мы родственники!

– Не смейся надо мной, Карин, я сейчас не в том положении… Не могу спать по ночам, не могу думать ни о чем и ни о ком. Знаешь ли ты, что даже если ты тотчас не уйдешь от мужа, я… все равно подам на развод. Не могу так! Не мила мне Настя, ох опостылела. Дуреха! На что она надеялась? Разве штамп в паспорте удержит мужчину с нелюбимой?

– Не верю! – И хотя Карина воскликнула так, широко распахнув прекрасные, женственные глаза, в то же мгновение она вгляделась в его лицо еще проницательнее, еще глубже, чтобы найти в нем хотя бы тень лукавства, но, не найдя ничего, все же поверила его словам.

– Другого пути нет. Любовь – это дар небес, свет всей нашей жизни, и я хочу идти за ним, только за ним.

– А что же дочь? Неужели разлюбишь ее?

– Матрену я оставлю себе, не отдам Насте.

– Ни один судья не допустит этого.

– Это мы еще посмотрим!

– И все-таки ты готов пойти на… такую подлость…

– Неужели…

В это мгновение к ним подошла официантка с короткими, как у мальчика, волосами и принесла горячие супы и хлеб. Они потупили взгляды, дожидаясь, пока она расставит тарелки и разложит приборы. Но лишь только девушка ушла, как Дима встал с дивана и пересел на диван к Карине.

Поступок его был так внезапен, так обжигающе запретен, что она не могла сообразить сию минуту, как ей поступить и что сказать, чтобы предупредить то, что было уже неотвратимо, оттого она только шире раскрыла свои прекрасные большие глаза и успела разомкнуть полные алые губы, намереваясь накричать на Диму. Он воспользовался мгновением и тут же поцеловал ее крепко, глубоко, и это был не детский, даже не юношеский поцелуй. Карина пыталась было отпрянуть, но он обхватил ее спину и голову руками, не позволив ей и пошевелиться.

Наконец он отпустил ее.

– Неужели… – прошептала она. Щеки ее пылали от… стыда, разгорающейся с новой силой страсти и нестерпимого и колючего ощущения совершившегося греха.

Он ждал, что она спросит: «Неужели ты оставишь семью ради меня? Неужели ты готов так изменить свою жизнь? Неужели ты примешь меня с двумя детьми?» Словом, Дима ожидал от нее любые слова, кроме тех, что она в действительности так хотела ему сказать:

– Неужели… Ты способен на такую подлость? Ты ли это, Митя?

Желая скрыть досаду, Дима быстро заговорил:

– И что же? Когда ты жаждешь того же, что и я! Откуда в тебе эта правильность, не пойму? Не всегда нужно быть таковой.

– Замени слово «порядочный» на «правильный», и как переворачивается смысл всех твоих слов.

– Вот оно как… Да… Тебя не переспоришь… Одного не пойму: ты была без ума от меня тогда, без ума и теперь. Ничего не изменилось с тех пор.

– Ты прав. Ничего. – Помолчав, она продолжила, хитро щуря глаза. – А знаешь ли ты, что я встречалась с тобой тогда только из-за твоих денег? Из-за твоей дорогой машины, твоей предприимчивости… из-за того, в конце концов, что ты заработал себе на большую квартиру в Донецке? Не было никакой любви ни тогда, ни теперь. Ты влечешь меня только потому, что успешен. Как тебе такой расклад?