Ирина Лазаренко – Неизлечимые. Магия дружбы (страница 6)
– Полвека прошло, Бедота. Каждый день я помнил тебя, а ты-то меня и признал не сразу. Оно конечно, – водник издевательски растягивает слова, – водица сильно людей меняет, а уж за полвека-то!
Пальцы Бедоты зарываются в мокрый песок, мимовольно сжимают его в горсти.
– Я помнил, Басилий, всегда помнил, всей жизнью желал искупить…
Через толпу сельчан проталкивается вернувшийся Ухач, не замечая, как замерли люди, непонимающе глядит на жреца, врывается в зудящую тишину громким:
– Ну а ты какую жертву хочешь, дядька-водник?
Вопрос падает, словно палаческий топор, и у Шадека сжимается в горле.
Рыбоглазый молча поднимает руку.
Бедота вздрагивает, словно от хлесткого удара, с трудом поднимает голову. Он знает, что увидит, но когда видит – замирает. Глядит на шишковатый бледный палец с длинным кривым ногтем.
Он указывает на жреца. Водник смотрит на него в упор, и холодные желтые глаза пылают огненным жаром.
– Пойдешь ко мне в услужение – выживет село, замиримся, сладимся. Встанешь да уйдешь – не дам житья никому! Воду вытравлю, заморю сухостью! Людей топить стану, и каждого утопарем супротив села выставлю!
– Че-его?! – негодующе ревёт Ухач, но на него никто не глядит.
Бедота утыкается лицом в ладони, бездумно растирает по щекам влажные песчинки.
– Слово мое невозвратно.
Ветер шелестит в камышах, чешуя на висках водника топорщится, голос катится над берегом.
Жрец медленно поднимается и тут же начинает клониться на бок. Селяне отшатываются, но Бедота, оступившись, выравнивается. Расправляет плечи, поднимает голову и мелкими шажками идет в воду, неотрывно глядя в желтые рыбьи глаза.
– А ну вернись! – орёт Ухач и рвётся следом, но мужики хватают его сзади за локти.
Бедота медленно заходит в реку, и водник протягивает к нему руки, словно хочет обнять, впивается пальцами в шею и горло, и видно как напрягается тело жреца, а потом – тяжелый плеск, хлестнувший по воде коровий хвост и тень огромной рыбины, ушедшей следом за хозяином на глубину.
На плечо Шадека ложится тяжелая рука, ледяная даже сквозь рубашку. Маг шарахается.
– Поехали отсюда, – лицо у Кинфера непроницаемое, бескровное. Глаза – как слежавшийся весенний лед. – И брось что-нибудь в реку на прощание. Что-нибудь такое, чтоб никогда сюда не возвращаться.
***
Чем дальше от села уезжали маги, тем меньше оставалось от липучего ужаса, от тяжкой безысходности, от колкого чувства вины. Лес был светлым, ярким, дразнил запахом молодых листьев, делился безмятежным весенним теплом.
– Собаку Мавкой назову, – заговорил наконец Шадек. Он бодрился, но голос у него подрагивал. – Будет напоминать мне о первом послешкольном приключении.
Серый ледок в глазах Кинфера понемногу оттаивал, но лицо по-прежнему напоминало восковой слепок.
– Ты хочешь вспоминать о нем? А я бы предпочел забыть, как ночной кошмар. Этот водник, все эти призорцы такого страху на меня нагнали – признать совестно. И жреца жаль.
– Жаль, – согласился Шадек. – Он был зануда, но хороший мужик. Хотя и дурак при этом. Что ему стоило взять да уйти, а?
Эльф мотнул головой.
– Ты ж сам сказал: дурак он. Нет, а мы с тобой? Мы же должны были что-то сделать?
– Что? Прибить водника? Мы бы не смогли, это ж призорец! Да и селянам без него бы лучше не стало. Кто б им реку чистил, рыбу растил, утопарей держал в узде?
– Слова не мага, но душегубца, – поморщился Кинфер. – Я не сказал, что нужно было убивать его. Но поговорить, разубедить, придумать другой путь… Мы должны были отыскать способ успокоить водника, тем самым утвердив людскую веру в могущество магов. А мы что?
– А мы ничего, – сердито ответил Шадек. – Что ты хочешь услышать? Я не представляю, как можно было разрешить их противоречия при помощи магии.
– Да и я не представляю. Вот потому и не хотел вмешиваться, с самого начала не хотел! Почему мы не уехали после пожара? Зачем втянулись? Теперь у меня такое чувство, будто я виноват перед всеми: и перед жрецом, и перед магической общиной, и перед селянами… Не стоило нам влезать в их свары с призорцами.
– Так мы бы и не влезали – нас на Кристаллы подманили.
– Несущественно, – уперся Кинфер. – Маг не должен браться за дело, где он бесполезен. А если взялся – обязан показать, что с магом лучше, чем без него. Или для тебя уважение к ремеслу – пустой звук?
– А то ты не знал! – Шадек хлестнул низко свисающую ветку. – Я когда-то давал причины думать иначе? А вот что ж ты, такой ответственный, ничего не сделал, а? Выпятил эллорца, сел на гузно и жмурится солнышку, цаца эльфийская!
– Я думал. Думал, как нам выкрутиться, не уронив чести магической общины.
– И как, надумал?
– Нет.
Шадек глянул искоса на покрасневшее ухо Кинфера и примирительно зачастил:
– Ну и пусть! Людям в таких местах лучше уметь уживаться с призорцами, чем рассчитывать на магов: призорцы вокруг них каждый день, а маг если завернет на огонек – так только заблудившись. Или по чистой придури, как мы с тобой… Я понял! Буду работать не дальше дюжины переходов от езженых трактов. А такие поселения в дальних краях – к лешему!
В тот же вздох мага огрела по затылку крупная шишка. Хотя лес был лиственным.
– Еще раз понял! К лешему не надо!
– Водники, багники, хлевники, банники, – Кинфер, поморщившись, щелчком сбил со штанов жука-листоеда. – Все это звучит как один из твоих противных Божине стишков.
Он сидел в седле с очень прямой спиной и таким выражением лица, словно находится на званом приеме, а не в лесу на краю Ортая.
– Или как вся та жуть, что на нас напустили после первого года учебы, ага?
Так вспомним же, мой друг, те годы,
Когда умели мы мечтать и верить,
И шли за круговертью небосвода,
Не замечая болей от потерей! –
с чувством продекламировал Шадек, – эх, какими дубинами мы тогда были – вроде и сам знаю, а все равно поверить не могу!
– Так нынче мы немногим лучше, – заметил Кинфер, помолчал немного и добавил, – и всё-таки плохо у нас со жрецом получилось.
Фантомная травма
(пять лет до выпуска)
Вам приходилось видеть, как обучают магов в Школе? Немудрено, что выпускники столь безответственны! Ученики, запертые в наполненном магами городе, не видят настоящей жизни, не касаются людских проблем, мысленно не примеряют на них свой дар.
Мы хорошо учим этих детей магии, но почти не касаемся их разума и душ.
К магическому поединку, как водится, привела сущая ерунда.
Четыре молодых мага сидели в библиотеке и обсуждали магистра Дорала, по большей части сходясь на том, что магистр – злой и нехороший тролий брат.
– Вот как он говорит, когда не хочет ничего объяснять? – спросила Умма, скорчила сердитую рожу и передразнила магистра, – колдовство!
– Не так надо! – Оль развел руки, выпучил светлые глаза и прошипел, – колдовство-о!
Умма и Кинфер рассмеялись.
– Точно так он и делает! – подтвердила магичка. – Я его спрашиваю: а как вы протащите в школу монстров? А как в учебной комнате найдется место, чтоб сдавать экзамен? А он и отвечает…
– Колдовство-о! – повторил Оль и развел руками.
Он был невысоким, белобрысым и крепко сбитым, с плавным простецким говором и немного неуклюжими движениями. Магистры считали его тугодумом – зато он мог похвастать отменной памятью и почти всегда пребывал в благодушном настроении. Когда Оль принимался паясничать – это выглядело и само по себе потешно, и вдвойне – потому что передразнивал он очень похоже.
Поэтому снова рассмеялись все, кроме Бивилки – та хмурила тонкие бровки, отчего ее ореховые глаза казались черными, морщила нос, качала головой – словом, всеми способами показывала, что не одобряет подобных разговоров за спиной у магистра. Бивилка сидела на широком деревянном подоконнике и болтала ногами, а когда наклоняла голову, слушая друзей – становилась еще больше похожей на встрепанную птичку.
– А если завтра кто-нибудь зашибется до смерти на его экзамене? Так он с той же приговоркой выдаст изломанное тело гробовщику, да и думать забудет! – с чувством закончила Умма.