Ирина Лазаренко – Настоящая фантастика 2017 (страница 33)
Теперь подыхали.
В блевотине и конвульсиях.
Моб Дик огромен и страшен. Даже здесь, в своем убежище, погруженный в чернильную жидкость, он внушал страх. Да что там! Он внушал ужас! До смертной тоски, что тут же охватила, как только вслед за спутницей переступил порог его лежбища.
Великий и ужасный Моб Дик.
Морщинистое веко неохотно дернулось, будто и не желая открываться, дабы взглянуть на непрошеных гостей, но все же приподнялось. И словно ледяной водой окатило. До судорог в членах. Глаз притягивал, завораживал. Огромный, выкаченный, весь в багровых жилах, которые, казалось, только и удерживают его в яме глазницы, не давая выпучиться еще больше. Грязно-белая кожа вокруг в морщинах, испещрена шрамами и наростами – то ли моллюсками, то ли еще какими паразитами.
Не знаю, сколько бы так стоял, таращась в глаз Моб Дика, не замечая ничего и лишь ощущая, как по капле, потом струйкой вытекает сила. Будто Моб Дик проделал дыру в днище моей утлой жизни и теперь равнодушно наблюдает, как иду ко дну в его пасть.
– Ну, здравствуй. – Голос дамочки вырвал из оцепенения. Страх не исчез, но ослабил хватку, достаточно, чтоб трепыхнуться, оторвать взгляд от Моб Дика, наваждение стряхнуть, морок.
Умел ли он говорить? Или его молчание – признание нашей ничтожности? Не стоили мы ни единого звука из его пасти? Моб Дик шевельнулся телом, и пришлось невольно отступить, настолько давил его авторитет. Что мы по сравнению с ним? Мальки? Икринки?
– Здравствуй, охотник… – прошелестело в воздухе, словно кто-то подул на тончайший лист бумаги. И опять не сразу понял, кто к кому обращается. Лишь биту перехватил поудобнее, башкой из стороны в сторону мотал, врага выискивая. Ожидал, что Моб Дик заговорит. Казалось – голос у него должен быть особенный – могучий и устрашающий. Как глаз. Как пасть. Как зубы. А еще как странные трубы, что свешивались с высокого потолка и вонзались в нечто кроваво-белесое на том месте, где у Моб Дика должен быть череп, укрывающий самый изощренный преступный мозг. Настолько изощренный, что он подмял всю преступность в городе. А вместе с этим и сам город.
– Что за трубы? – не слишком-то и ожидаю от дамочки ответа.
Но ответ пришел. Такой же шелестящий, тихий.
– Неужели ты не понял, охотник? До сих пор ничего не понял?
– Ему трудно понять, – и этот голос я узнал. Дамочка. Только в нем не было столь привычного презрения, а только усталость и разочарование. – После того, что ты с ним сотворил, Моб Дик, после того ничтожества, в которое ты его превратил.
– Я – его? – в шелесте удивление. – Ничего не путаешь, Битка?
Битка?
– Разве не он нашел меня выброшенным на берег? Разве не он решил, что из меня получится добыча? Разве не он выкачал из меня спермацет, когда я еще был жив, тем самым превратив меня в то, чем я стал? В основу мира, которым ему захотелось править, невзирая на других охотников и на миры, которые они извлекали из великой бездны? Это он нарушил дух и закон великой охоты! Не ему и жаловаться на мир, который возник!
– Преступник не вправе судить другого преступника, – знакомый хриплый голос. Наконец-то хоть что-то понятное и определенное!
Но это не устраняло непонятки – откуда, Моб Дик возьми, появилась Битка?!
Вот она – стоит в своей искалеченной красе. К культе ноги гарпун привязан – вместо костыля. На культе руки – лезвие, да такое, что и Моб Дика шутя разделает. И нет сомнения – для этого и предназначено.
– Мне плевать, – говорит Битка. – Мне плевать на ваши терки с охотником. У нас с тобой свои разборки, Моб Дик. И сейчас их порешим.
Дергает завязки, пара движений, и вот в руке гарпун, на который она и опирается, как на костыль. А Моб Дик в черной жиже плещется, и никуда ему не деться от сумасшедшей. Вернее, так кажется. Потому как у такого проныры пути отхода предусмотрены. И один открывается. Черная жижа через край плещется и прямо на нас с Биткой. С ног сбивает, волочет за собой, а Моб Дик вслед за нами, ну, что твой пароход, который со стапелей спускают. Была забава у отморозков – привязать жертву на пути спускаемого на воду корабля. Для смазки, как это называлось.
Вот и Моб Дик лихо катит.
Не увернуться.
А Моб Дик и на бок лег, пасть раззявил, а за ним трубы его тянутся и тянутся.
Вот эти трубы и спасли. Потому как Моб Дик о них и забыл совсем. Только они о нем не забыли – натянулись, назад тушу дернули. Моб Дика вперед хвостом разворачивает, Битка, которая до этого на животе катилась, на спину ловко перебултыхнулась, древко гарпуна под мышкой зажала, уперлась, остановилась, а затем поднялась, чернотой облитая.
Огромная туша Моб Дика что стрелка часов поворачивается, открываясь для броска. Ничего в охоте на кашалотов не понимаю, но тут и семи пядей не надо – бей в брюхо, не промахнешься.
И Битка ударила.
Размахнулась и метнула гарпун.
И самое невероятное – получилось.
Одна рука, одна нога, один глаз.
Гарпун с хрустом впился в брюхо Моб Дика. Удар такой силы, что на мгновение остановил движение кашалота. Моб Дик изогнулся, словно собрался собственным хвостом закусить. А может, и хотел. От боли. Но ничего не вышло, и он изогнулся в обратную сторону, будто выдавливая гарпун наружу, прочь из тела.
Черные волны накатывали. Пытаться встать – тухлое дело. Но чокнутая калека чудом держалась, балансировала на одной ноге, что твоя балерина. И такое выражение на лице, какое у торчка после вынужденной завязки не обнаружишь.
Довольное.
Торжествующее.
Да вот только рано торжествовала. Потому как Моб Дик – это Моб Дик. Глаз востро держать надо даже тогда, когда у него в брюхе гарпун торчит.
Хрясь!
И пасть смыкается на Битке. Глазом не успел моргнуть. Даже не сообразил – как он вообще рядом с ней оказался. Тело Битки обвисло, а из того места, где гарпун в брюхо вошел, кровь ударила. Все, что в Моб Дике оставалось живого, он Битке отдал, чтобы с ней покончить. Серьезные терки промеж них имелись. Жаль, подробностей так и не выяснил. Да и не было времени выяснять. Действовать надо было, если хотел из заварухи живым выбраться.
А потому завопил, за древко гарпуна ухватился и стал глубже толкать, чувствуя, как наконечник режет жилы в брюхе Моб Дика, последние силы отнимает. Наверное, на гарпун продолжал налегать даже тогда, когда все кончено было.
Один остался. И спермацет. Весь спермацет города в моем распоряжении, что Моб Дик в башке своей копил. Хочешь – продавай, да только кто столько купит? А главное – кто покупать будет? Зачистил Моб Дик город от всех. Раз никого нет, то бери дело в свои ласты. Ежели жить хочешь. И никак иначе.
И только это решил, даже не решил, а понял, что другого выхода нет, как такой почувствовал голод, что клювом по туше Моб Дика долбанул, кусок вырвал, клюв задрал и кусок проглотил.
Дело пошло! Тут и твари потихоньку обратно сползаться стали. Те, что в живых после ядовитого пиршества ухитрились остаться. Тоже вот повезло. Хотел и от них избавиться, но пока Моб Диком занимался, они свое дело сделали – извлекли трубки из башки бывшего хозяина да мне в башку воткнули. Ловко так, ничего и не почувствовал. Кроме силы, что вливалась. Был спермацет, а теперь? Молоко птичье. И Цукидзи – не Цукидзи, нет больше рыбного рынка, а есть рынок птичий, на огромную клетку похожий, в которой теперь и сижу, крылья расправляю, а подручные птенцы за каждым перышком присматривают.
И океана над городом тоже нет. Зачем птицам океан? Птицы летать должны в небе. Вот я и смотрю, как все летают.
Сам бы полетел, да только клетка не пускает.
Юлиана Лебединская
Красных яблонь сад
Кабак пах перегаром, дешевой едой и свежей мочой. Клубился сигарный дым. В углу ругались три проститутки. Справа от них скучал облезлый четвероух.
В общем, ничего не изменилось.
Доан Остр подавил приступ ностальгии и бухнулся на стул у барной стойки, на соседний положил шляпу. Заказал виски. И кофе. И то, и другое оказалось паршивым, а кофе еще и холодным.
Ничего не изменилось.
Ухо уловило движение. Доан лениво обернулся и встретился взглядом с морщинистым стариком с кривой корягой вместо трости. Тот пытливо в него всматривался.
– Эльфенок? Ты, что ли?
Доан дернул бровями. Приподнял стакан.
– Здравствуй, Биль.
Ничего не изменилось.
За семнадцать лет.
– Вернулся, значит.
Старый Биль поковылял за столик в углу, и Доан отправился следом, прихватив стакан и шляпу. Сели рядом. По привычке.
– Я знал, что ты вернешься. Всегда знал. Надеялся только, что доживу.
– Рад, что дожил, – кивнул Доан, усаживаясь.
В душе тугим клубком сплетались противоречивые чувства – радость от возвращения, недоумение – от него же, боль от воспоминаний, которые именно здесь, в дешевом кабаке квартала удовольствий, ожили, заиграли свежими красками.
– А не угостишь старика? – Биль покосился на недопитый Доанов стакан.
Хоть что-то новое. Раньше угощал как раз Биль. Его угощал – вечно голодного беспризорного мальчишку.
Доан пощелкал пальцами в воздухе. Словно в ответ взвизгнула рыжая проститутка, швырнула бокалом в выцветшую коллегу и метнулась к выходу. К ним же направилась официантка весьма сонного и лупоглазого вида.
– Закажи, что хочешь, – сказал Доан старику, подождал, пока официантка лениво запишет заказ и пуча глаза удалится, после чего добавил: – Что в городе нового?